Серега потянулся к длинному свертку. И, еще даже не открыв, понял, что там уложено. Мечи – все три. Эльфийский, палагойский и тот, что выдал ему ныне покойный милорд Жанивский (а может, и не покойный пока что – как знать, может же и у паселей не быть аппетита…). Приоткрыл черный бархат, в который было заботливо увернуто оружие. Вкруг его мечей тянулась рыцарская цепь ордена Палагойцев. Намотанная спиралью. И на ней подвесками болтались увесистые золотые шпоры… Рыцарь вернулся в родные Палестины, бля…
– О! Сируня! – радостно прозвучало сзади. Вот и встречающие прибыли…
Серега, все еще стоя на четвереньках, обернулся. Не было печали…
С тротуара на него нахально лыбился накачанный субъект в кожаночке. Недешевой такой, рыже-коричневой. Вован. В просторечье Вова Спицын. Крутая сявка крутых братков микрорайона…
– Зад тренируешь? – привычно продолжал изгаляться над ним Вован. – Или позицию для отсоса…
Рядом тормознул джип. Из него высунулись двое парней с профессионально-угрюмыми мордами. С ухмылками принялись наблюдать за происходящим.
Серега поднялся с колен. Одновременно пружинисто разворачиваясь к Вовану. Сделал длинный шаг, сближаясь с ненавистной физиономией. Выбросил левую руку вверх, подбивая нижнюю челюсть к верхней.
И почти тут же коротко вдарил сжатой в кулак правой рукой по вовановскому носу. Нос хряпнул и ушел внутрь физиономии. Почти весь ушел…
Вован тут же откинулся на спину и заорал благим матом. Где-то в отдалении заохали сердобольные соседки… Парни из джипа вылезли на тротуар и с циничными ухмылками двинулись блатной развалистой походочкой к Сереге. Один вытащил из складок объемистой куртки милицейскую дубинку.
Серега отступил назад, не глядя нагнулся. Выдрал из первых попавшихся ножен меч. Им оказался серебряно блеснувший в тусклом свете осеннего дня эльфийский клинок. Он крутнул кистью, заложил в воздухе гнутую восьмерку:
– Ласкаво просимо, господа…
Быки притормозили. Обменялись задумчиво-тупыми взглядами. И сообща родили общую мысль:
– Это, ах ты, е!… Э-э… ну. После поговорим, братан.
И организованно отступили, унеся с собой жалко хныкающего Вована. Джип фыркнул и унесся. Осталась только кровь на тротуаре – неровной каймой, как пена при отливе…
Серега повернулся к своему имуществу, подхватил его и пошел домой. Переодеваться. Одежонка на нем, как по волшебству, оказалась той самой, в которой он и покидал этот мир, – джинсы, куртка, свитер. И во всем этом ему теперь было до странности тесно…
– Сэр Сериога… – жалобно всхлипнула леди Клотильда.
Она металась в полусне-полудреме, невнятно что-то прю сваривая. Но после этих слов леди Клотильда резко очнулась, приподняла голову и мутными невидящими глазами уставилась на резное деревянное изголовье. И тут же в сердцах ударом кулака взбила подушку, на которой покоилась ее кудлатая голова.
В воздух сразу взмыл целый ворох пушистых белых перышек, сумевших выискать в плотной атласной наволочке щели и щелки для протискивания наружу. Затем этот ворох торжественно-плавно начал планировать обратно на подушку и ее руку, сжавшую один из подушечных углов, сверх всякой меры окаймленный кружевами и рюшами. Квезак, бывший хозяин замка Дебро, явно любил авантажные постельки, и любил с уклоном в сторону чисто дамских радостей. Шелковые простынки, подушечки и покрывальца в бантиках и кружевцах, пологи затканные и расшитые имелись в замке в количествах просто неприличных, позорных для всякого истинного рыцаря. Впрочем, Квезак рыцарем никогда не был. Захудалый барониш-ко, предки которого сумели во времена не слишком давние очень ловко и очень вовремя уворовать чужие поместья. Личность эта, кончившая свою жизнь достаточно печальным образом, так ни разу и не пожелала утрудить свое тело суровыми рыцарскими испытаниями. Поэтому барон Квезак был просто бароном, но не рыцарем. А стало быть, кружевца и бантики в замке развел отнюдь не рыцарь, и не было в том никакого поношения гордому рыцарскому племени…
Но леди Клотильде, образно говоря, на подобные мелочи (типа вопроса: прилично или неприлично истинному рыцарю спать на шелках с кружевцами?) было наплевать. Она и раньше полагала, что настоящий рыцарь в чужом постельном белье не копается, а спит на том, что дают, и все тут. А теперь ей тем более было не до этого.
