– Не за что, – вырвалось у меня. – И удачи тебе на новом поприще! – уже в спину крикнул я от всего сердца.
На том и расстались. Без пошлости.
Встретились мы со старой знакомой почти через год.
– Эллеонора, – заорал я через улицу, – здравствуй, дорогая! Как дела?
Подбежал вплотную и вижу – она вся цветёт и благоухает. Знать нашла своё женское счастье. Заколосился я от радости за ближнего.
– Я уже полгода как Людмила, – сразу сообщила мне новость. – С той поры, как замуж вышла.
Тут я ещё больше обрадовался и стал желать наилучшего.
– А лучше и не надо, – заскромничала Люся. – Я ведь и не думала, что любовь может быть такой чистой. До сих пор не верится. Муж с меня глаз не сводит, да и я в нём души не чаю.
Дальше за неё радоваться я не мог, достигнув предела ликования.
– Значит, скоро детки пойдут, старость скрасят, – предсказываю Людмиле. – Небось, старое, как кошмарный сон вспоминается.
– Почему это? – вроде, как и не поняла она меня. – Я давно на прежней работе восстановилась. Клиент косяком прёт.
Тут уж я ничего не понял. Думаю, определённо за это время кто-то из нас сильно головой прохудился. Спросил по инерции:
– Мужа не хватает, что ли?
– Да супруг тут ни при чём, – отмахнулась Люська. – Он мою деятельность вполне одобряет. Работа как работа. Даже совет может дельный дать, когда я с ним воспоминаниями делиться начинаю.
Следующий вопрос я задал одними глазами и отвалившейся на грудь челюстью.
Однако, собеседница поняла.
– Он у меня чистый теоретик, – снисходительно разъяснила. – Ему ещё в детстве где-то что-то прищемило, так он до сих пор в мальчиках ходит. Но зато какая возвышенная любовь! Безо всякой постельной грязи. И у нас дома всё как у людей. А здесь я в командировке.
– А он не… – выдохнул я, касаясь указательным пальцем виска.
– Да ты что! – возмутилась Люська. – Вполне современный человек. Начитанный как классик. Ведь любовь любовью, а производственные отношения полов совсем другое дело, – запела она с чужого голоса. – Кто не работает, сам знаешь, чем занимается. А я и мужа обеспечиваю, и на старость откладываю. Теперь-то у меня голова романтикой не забита.
– Зря, значит, операцию делала, – посочувствовал я на всякий случай, так как говорить далее было не о чем.
– Это как сказать, – вдруг оживилась бывшая подруга. – Калибр-то у меня изменился в сторону уменьшения. Значит, не зря страдала.
– Молодец, природу обмануть сумела, – уже напоследок ещё раз порадовался я за Люську. – Ну прощай. Даже не знаю, каких успехов тебе ещё пожелать.
– Да никаких, – искренне сказала она и добавила: – Хороший ты, Петя, человек и мужик. До конца женщину выслушать умеешь. А не то, пойдём ко мне, угостишься. Я тут недалеко комнату снимаю.
Так и пошли. Под руку. Она весёлая, а я почему-то задумчивый.
И что интересно, мы в тот вечер так и не опустились до телесной дружеской связи. Почему-то на платоническую любовь потянуло.
Домой шёл, и всю дорогу мысль терзала – вроде, я и ущемиться за последнее время нигде не успел, но почему же тогда такое пренебрежение к бесплатному приложению сил? Может, от того, что рога некому ставить, а потому и охотничьего азарта нет? Или с утра не с той ноги встал? Так до конца и не понял. Одним словом, очередная загадка природы человека вышла.
Туман сырым несвежим саваном смрадно накрывал Чёртбыбральские торфяные болота, неопрятно раскинувшиеся на многие мили окрест. Мёртвый лунный свет едва пробивался сквозь его вязкую пелену, смешанную с болезнетворными испарениями Бредбрехской трясины, непроходимая топь которой таилась где-то посередине здешних гиблых мест. Все звуки ночи вязли и растворялись в этом тоскливом и грязном мареве, превращаясь в неясные шорохи и вздохи, придавленной ядовитым смогом ночной жизни.
Вот уже трое суток, как я и мой верный друг мистер Шуррик Хломс находились в секрете от ещё неясного противника.
Уже трое суток, томясь в жидких зарослях вереска и хвощей днём или лёжа в придорожной канаве ночью возле единственной тропы, берущей начало у Ваучервиль-холла и петляющей по болоту к местам добычи торфа, мы пытались разгадать жуткую тайну этих проклятых богом мест.
Трое суток мы стоически переносили отсутствие горячительных и кофе, отхожих мест и овсянки, но грязные манжеты и нечищеная обувь уже начинали выбивать нас из колеи здравого смысла. И лишь тихий наигрыш на флейте отрывков из любимых опер Хломсом, да чистка револьвера и пересчёт патронов мною, позволяли на короткое время приобретать равновесие в умах.
– Дорогой Ваксон, – на исходе четвёртой ночи вымолвил мой друг. – Нам необходимо незамедлительно вернуться в Ваучервиль-холл и обследовать курятник.
Я, как обычно, не поймал нить рассуждений моего друга, но, зная его немногословность и причудливость логических умозаключений, не стал спорить, а лишь немногословно возразил:
