И в центре всего этого ликования стоял предмет их обожания – молодой человек, возглавивший эту атаку, свою первую боевую вылазку после окончания Легионария.
Принц Микейн все еще был облачен в полные боевые доспехи. В их блеске отражалось пламя костров и факелов, превращая халендийский герб на его нагрудном панцире в огненное зарево. Такой же фамильный знак Массифов – солнце и корона – был выгравирован и на серебряной маске, закрывавшей половину его лица. Он представлял собой внушительную фигуру и явно сознавал это.
Микейн стоял среди бойцов вирлианской гвардии – самых отборных воинов Легиона, закаленных во многих боях, лица которых полностью покрывали татуировки малинового цвета – как для обозначения их высокого статуса, так и для того, чтобы вселять страх во врага. Хотя девять человек, стоявших ближе всего к Микейну, были его личной охраной – бойцами особого элитного подразделения, именуемого Сребростражей. Эти добавили на свои малиновые лица еще и черные татуировки в виде символа Массифов, подражая принцу и отдавая ему дань уважения.
Главным среди Сребростражей был гороподобный капитан Торин, который прошлым летом спас Микейна после полученного тем жестокого удара секирой по лицу. Несмотря на все усилия целителей королевства, Микейн так и остался изуродованным – с отвратительными шрамами, ныне скрытыми за сияющей маской.
Врит знал, что эта маска выражала сам дух принца. Микейн вроде ликовал вместе с окружающими, демонстрируя всем свою легкую улыбку, но это веселье так и не коснулось глаз молодого человека.
Принц был все еще полон горечи, чего вполне приходилось ожидать. Но и не только. Оставалась еще и постоянно сгущающаяся в нем тьма – словно некий яд просочился в него из этой раны, продолжая распространяться. Это была злобная смесь ярости, гордости и честолюбия. У Микейна больше не хватало терпения выслушивать ни наставления, ни советы.
Исповедник знал, что принц так и не обретет покоя, пока не умрет его брат-близнец – а может, даже и тогда.
И все же отнюдь не душевный настрой принца беспокоил Врита. Тот удар секиры не только оставил шрам на теле молодого человека, но и обрубил узы, до тех пор надежно связывавшие их обоих. На протяжении всей жизни принца Врит готовил Микейна к тому, чтобы тот стал королем, которым он мог бы управлять по своему собственному разумению – которым мог бы владеть, как мечом. Но теперь Исповедник потерял свою власть над принцем. Микейн почти не разговаривал с ним, полностью игнорируя его даже здесь.
«Все эти усилия были сведены на нет одним-единственным ударом…»
И все же Врит лелеял одну надежду. Он проследил за тем, как Микейн склоняется к Торину и указывает тому на ворота, ведущие с турнирного двора. Принц, должно быть, уже устал изображать ликование и с нетерпением ждал предстоящего путешествия. Утром ему предстояло отправиться на холмистые равнины Тучноземья, где семья его жены Миэллы – Дом Каркасса – держала обширное хозяйство. Супруга принца по-прежнему проживала там, находясь под усиленной охраной.
Микейну не терпелось добраться туда – не столько для того, чтобы уложить свою любимую жену в постель, сколько чтобы навестить своих детей-близнецов, мальчика и девочку, родившихся три недели назад. Малыши с криками выскочили из материнской утробы всего через семь месяцев после того, как принц и леди Миэлла поженились. Мало кто знал об этом событии, которое держалось в секрете – чтобы скрыть тот факт, что зачаты были эти детишки задолго до венценосной свадьбы. Никто не хотел пойти на риск запятнать их родословную слухами о рождении вне брака. О появлении близнецов на свет должны были объявить лишь через месяц – на фоне историй о ранних родах.
И все же будь на то воля Микейна, он уже давно возвестил бы об этом. И как раз это и давало Вриту надежду. Принц души не чаял в своих крошечных отпрысках – он буквально светился в их присутствии, счастливый и полный жизни. Исповедник надеялся, что эти двое младенцев могут стать противоядием от разъедающего принца яда. С их рождением у Микейна появилось будущее, которое требовалось защищать.
Врит молился, чтобы в результате принц обзавелся более уравновешенным характером.
«Таким, который я смогу опять лепить, как глину…»
Еще раз поразмыслив, как лучше всего поступить, Врит дождался, пока Микейн не направится к выходу, окруженный плотным кольцом своих Сребростражей. И, как только они ушли, потерял всякий интерес к празднеству и растворился в темноте.
«Осталось еще кое-чем озаботиться напоследок».
Наконец оказавшись в самых недрах запутанного лабиринта переходов, упрятанного под Цитаделью Исповедников, Врит остановился перед большими дверями из черного дерева и немного постоял перед ними. Все еще взвинченному своими недавними размышлениями, ему требовалось взять себя в руки и сосредоточиться, прежде чем войти в эти священные пределы – самое сердце ордена Ифлеленов – и предстать перед тайной, погребенной глубоко под землей на протяжении вот уже семи столетий.
