…Передо мной проносится множество образов, таких важных, таких сложных… Филиппина, восхитительная греза! Она была до того красива, что у всех захватывало дыхание. Вам, безусловно, трудно поверить мне, но, по общему мнению, даже по мнению Вашей матери, небо одарило Филиппину таким умом и изяществом, что она была просто чудом. Мудрость Филиппины можно было сравнить только с ее красотой, добротой, состраданием. Ангелы, сгрудившиеся над ее колыбелью, оспаривали друг у друга право наделить ее всевозможными достоинствами. Ах… А как смеялась Филиппина! Сейчас я отдала бы все, чтобы вновь услышать ее смех. Любой пустяк мог вызвать у нее улыбку. Но за этой веселостью, озарявшей жизнь любого, кто приближался к ней, скрывались сила, мужество, удивительная решимость. Филиппина ничего и никого не боялась, кроме Бога. Этому столь верному портрету не хватает одного уточнения, причем фундаментального. Как Клэр, Ваша мать, и я в некоторой степени, Филиппина обладала даром предвидения, о котором, в отличие от меня, никогда не говорила. Но и никогда не пыталась от него избавиться. Меня же терзали видения, а я из трусости пыталась прогнать их. Клеманс видения не посещали, хотя она, наделенная особенной восприимчивостью, предчувствовала события и распознавала людей так же верно, как и мы. Клэр использовала видения. Филиппина шла за ними до конца.
Итак, с ее стороны это не было ни безумием, ни прискорбной ошибкой и еще меньше смертным грехом. Когда на ее пути появился этот мужчина, о котором мне ничего не известно, она поняла, что должна родить от него ребенка.
Как Вы понимаете, свою беременность она держала в тайне. Первую половину беременности Филиппина жила в Италии, у Вашей матери, вторую – у нас, в Нормандии.
Слезы наворачиваются мне на глаза, дорогой мой, ибо конец близок: конец этого письма, которое Вы читаете, и конец Филиппины. Повитуха призналась, что никогда в жизни не принимала столь тяжелых родов. Началось обильное кровотечение, приковавшее Филиппину к кровати. Ничто не помогало. Ни молитвы, ни уход, ни мои слезы. Я вижу огромные серо-голубые глаза, ее исхудавшее лицо. Я вижу ее иссохшие от жара губы. Однажды утром, когда я задремала, сидя подле нее, я проснулась, почувствовав, как ее рука коснулась моей. Радостным голосом она произнесла: «Дорогая, прогони эту гадкую печаль. Я чувствую себя хорошо. Так оно и должно быть, я знала. Храни меня в своем сердце, дорогая сестра. Заботься о моем ребенке. Он важнее всех нас». Она улыбнулась, вытянула губы для последнего поцелуя и упала на подушку. Я оставалась с ней до третьего часа*. Плач ребенка вырвал меня из головокружительного и вместе с тем сладостного небытия, в которое я позволила себе провалиться. Необходимость заботиться об Аньес, избранном агнце, несомненно, позволила мне побороть ужасную тоску.
Аньес. Вы правильно поняли. Аньес де Суарси приходится Вам кровной сестрой по женской линии. Она дочь Филиппины и незнакомца…
