– Да, он очень дорог мне. Я воспитала его. Как вы знаете, его мать умерла при родах. Клеман никогда не огорчал меня, не причинял душевных страданий. Он всегда был на моей стороне. И сейчас, когда мне так одиноко, он со мной.
Леоне понял намек на Матильду и предпочел сменить тему.
– Могу ли я, мадам, попросить вас о милости?
– Конечно.
– Я прошу вашего разрешения прийти вечером и забрать Клемана. Мне нужна его помощь.
– Я разрешаю вам, мсье. Но умоляю вас, помните, что он еще ребенок, а не закаленный воин, как вы.
– Не волнуйтесь, мадам, я прослежу за ним.
Но Аньес не покидала тревога, и она решила поговорить с Клеманом, потребовать, чтобы он не переступал определенные границы ради их общей безопасности.
Если Артюс д'Отон думал, что труднее всего будет найти рыцаря де Леоне и уж тем более вызвать его на откровенный разговор, то вскоре он был вынужден переменить свое мнение. Уже стремительно сгущались зимние сумерки, пока граф терпеливо ждал у мрачной двери Дома инквизиции. Вот уже целый час он ходил взад и вперед, притоптывая ногами в тщетной надежде согреться.
Он долго мучился сомнениями, спрашивая себя, не лучше ли поговорить с клириком Аньяном в его маленьком кабинете. Но потом он отбросил эту идею, решив, что Аньян испугается длинных ушей и замкнется, как устрица.
Наконец тяжелая дверь, обитая гвоздями, открылась. На пороге появился уродливый молодой человек.
Граф д'Отон позволил ему отойти на некоторое расстояние, а затем догнал в три прыжка. Молодой секретарь испуганно обернулся, опасаясь, вероятно, нежеланной встречи. Но его страх мгновенно исчез. Улыбка озарила его уродливое лицо, придав молодому человеку почти трогательный вид. Клирик низко поклонился, пробормотав:
– Мсье граф… Я сначала вас не узнал, прошу прощения.
– Охотно прощаю вас. Как поживаете после смерти этого мерзкого Флорена?
– Прекрасно, монсеньор. Словно вдруг исчезла самая худшая из теней, порожденных адом. – Аньян заколебался, но потом задал вопрос, вертевшийся у него на языке: – А… мадам де Суарси, оправилась ли она после пыток?
Поняв, что молодой человек не осмеливается спросить о том, что его волнует больше всего, Артюс ответил:
– Вполне. Она очень мужественная, и ее хранит Господь. Она часто вспоминает вас, выражая горячую признательность.
– Правда? – прошептал Аньян, заливаясь краской до самых корней волос. – Скажите ей, что она зря благодарит меня. Скажите ей, прошу вас, что это я ее вечный должник. Мадам подарила мне самый прекрасный подарок, на который я даже не мог надеяться. Я всегда буду вспоминать о ней в своих молитвах. Скажите ей, умоляю вас… при всем моем уважении, мессир.
У Артюса возникло смутное чувство, что молодой человек говорит с ним так, словно они оба владеют чудесной тайной. Впрочем, граф терялся в догадках. Решив все прояснить, он предложил:
– Вы окажете мне честь, если поужинаете со мной. Затем я должен буду вернуться в Отон.
– О, монсеньор, это честь для меня.
– Знаете ли вы таверну, где подают не такое жесткое мясо, как в «Красной кобыле» и где мы могли бы спокойно поговорить?
– Конечно. Таверна «Мотыга»[62] на Горшечной улице. Мне расхваливали ее. Только… Мясо там вкусное, но недешевое.
Это уточнение вызвало мимолетную улыбку у самого богатого – после брата короля мсье Карла де Валуа* – человека в Перше.
– Это мне по душе. «Мотыга» вполне подойдет, чтобы достойно отпраздновать смерть негодяя Флорена.
Таверну «Мотыга» держал известный на всю округу повар, бывший брат-мирянин ордена тамплиеров. Он никогда не давал обета и покинул военный орден после последнего неудачного крестового похода. Как он сам говорил, горечь от потери христианского Востока и полная победа сарацин навсегда отбили у него желание следовать за войсками в телеге, груженой горшками и котелками. Первая перемена состояла из сладкого вина и фруктов. Артюс не мог нарадоваться: мэтр Мотыга привез из своих путешествий по миру удивительные рецепты лакомых блюд. Ароматный запах второй перемены, впрочем, простой на вид, – мясного бульона, приправленного шафраном, тимьяном и петрушкой, – только укрепил графа в сложившемся мнении.
Они разговаривали о разных пустяках: об урожае, Ги д'Андерлехте,[63] крестьянине, ставшем ризничим, который немало скитался по свету, дойдя до Иерусалима. Вернувшись в свой родной город, расположенный в нескольких лье к югу от Брюсселя, он умер. Никто толком не знал, почему вот уже на протяжении многих лет существовал настоящий культ д'Андерлехта.
