— О, сеньор, — проговорил моряк с жестом ужаса, — кто раз видел подобную вещь, тот ее никогда до смерти не позабудет.
— Тот, кто был на ногах, стоял посреди других и смотрел на вас…
— О, помню, помню!.. Я прямо вижу его и помню этот взгляд.
— Можно ли было по каким-нибудь приметам узнать в нем начальника остальных?
— Нет, но само его положение среди остальных было такое, как будто он отдавал приказание или давал совет в ту самую минуту, когда все они замерзали.
— Он высокого роста?
— Не очень.
— Похож на меня?
— Как только вы вошли, сеньор, мне показалось, что в вашем взгляде есть что-то схожее с его взглядом.
— А нос? Нос у него такой же, как у меня?
— Право, не сумею вам сказать. Бороду я запомнил; она была такая же длинная, как у вас, и почти такая же белая; но ведь там все было белое от снега, инея и изморози. А насчет носа… не помню…
— Но глаза мои напоминают вам его глаза?
— О, да!.. — ответил аргентинец, которому становилось как-то жутко от этого допроса.
Между тем, доктор Макдуф порывисто достал из кармана несколько фотографических карточек.
— Вот три портрета, — сказал он. — Один из них — портрет моего сына, и притом очень схожий. Это он?
Тюленелов взял карточку, всмотрелся в нее и, отдавая назад, сказал:
— Нет, это не тот.
— Может быть, вот этот? — продолжал доктор, подавая ему другую карточку.
— Нет, и не этот.
Оставалась еще одна карточка. Доктор дрожащей рукой протянул ее Мендезу Лоа.
— Ну, а эта?.. — спросил он.
— Пресвятая Дева! — воскликнул моряк, весь встрепенувшись. — Это он! Ей-Богу, это он!..
Лоа со страхом переводил глаза от карточки на лицо доктора и вновь на карточку.
— Он, он, он!.. — вновь вскричал он с трепетом, вызванным воспоминанием о ужасном замогильном видении.
Доктор весь сиял и почти машинально, не сознавая этого, крепко пожимал руки Манфреда Свифта, Уррубу и Стоуна.
— О, господа! — восклицал злополучный отец. — Теперь я ведь впервые окончательно и бесповоротно убедился в том, что мой сын погиб и что этот человек видел его замерзший труп!
Волнение почтенного старца было понятно всем присутствовавшим. Но их удивлял и почти пугал тот непостижимый факт, что профессор принимал это «окончательное и бесповоротное» подтверждение гибели сына чуть ли не с радостью.
— Итак, — продолжал доктор свой допрос, — теперь мы можем быть вполне уверены в том, что замерзшие тела, которые вы видели в той ледяной могиле, — это тела людей с погибшего «Проктора».
— Мне самому думается теперь, что это так; ничего иного и подумать нельзя, — ответил Мендез Лоа.
— А сейчас, будьте добры, расскажите мне еще кое-какие подробности, имеющие для нас огромнейшую важность.
— Но мне кажется, — возразил моряк, — что я уже сообщил вот этому господину, Олдхазбанду, все, что знал и мог сказать.
— Это мне известно, и весь ваш рассказ я давно уже выучил наизусть. Но нам нужно, необходимо узнать еще кое-что. И прежде всего, географическое положение места, где вы натолкнулись на эти трупы.
Аргентинец явно затруднялся с ответом.
— Право, не сумею вам в точности указать…
— Да и не надо. Дайте хоть приблизительное указание.
— Ну, коли так, могу вам сказать, что это будет, примерно, 65.5° или 65.6° южной широты и 64° западной долготы. Всего вероятнее, что так… Но я не говорю наверняка. Видите ли, мы тогда заплутали и попали в такие места, куда наш брат-промышленник обычно не заходит, потому что делать там нечего, да и опасно…
— Хорошо, — продолжал Макдуф. — Теперь скажите, когда это было, в какой день?
— 6 апреля. Тогда уже начиналась жестокая стужа, все дни градусник показывал 150 ниже нуля. Вот мы втроем, чтобы немного поразмяться, и сошли на берег поохотиться на птиц. Зима была самая лютая, даже редкостная по лютости. Вы можете быть спокойны: все тела сохранились, как живые, при таком морозе.
— А помните ли вы местность, где выходили на берег? Какие там имеются приметы?
— Как же, помню. Если стать лицом к морю, то влево будут две круглые высокие скалы, а вправо, в отдалении, цепь высоких гор, конечно, вся белая от снега, как и все вокруг.
— И тотчас после того вы двинулись домой, на север?
— И вовремя! Нельзя было терять ни единого дня, иначе нас затерло бы во льдах. И то насилу выбрались.
Профессор вперил в аргентинца свои ястребиные глаза.
— Скажите, мой друг, вы своим промыслом зарабатываете в год, как говорил мне лейтенант Уррубу, в среднем сотен пять аргентинов?[3]
— Точно так, сеньор.
— Я хочу сделать вам предложение. Поезжайте с нами, на нашем судне, на Землю Грэхема. Вы послужите нам проводником. Вам, конечно, придется в этом году не выходить на промысел, и значит, потерять свой ежегодный заработок. Но я вам с избытком возмещу эту потерю. Я еще до отъезда выплачу вам три тысячи аргентинов, то есть средний доход за шесть ваших промысловых походов. Вы согласны?
К великому изумлению всех присутствовавших, Мендез Лоа надулся и насупился, словно упрямый ребенок, и угрюмо отвечал:
— Нет, не хочу… не согласен!
Изумленные и раздосадованные посетители начали его уламывать, но он уперся, как баран. Все усилия, все уговоры остались тщетными.
