— А так он плыть не будет.
— Минуты даже не проплывет. Центр тяжести-то сместится. Значит, физическое тело станет искать новое равновесие. Он кувыркаться станет. Пока это устойчивое положение появится.
Они пялились друг на друга, а из приемника, на частоте открытого канала, на которую был настроен приемопередатчик, несся свист, треск и скрежет. Какофония под стать той, что царила вне пещеры.
Наконец Пит проговорил:
— Да, если бы мы сумели выковырять эти бомбы... Хотя бы десяток.
— Но у нас это не вышло, — Харри протянул руку к микрофону. — Давай попробуем дозваться русских. Может, они что хорошее скажут.
Гунвальд так ничего и не нашел, что можно было бы поставить в вину кому-то из его товарищей, хотя уже просмотрел шкафчики Пита Джонсона и Клода Жобера.
Пять подозреваемых. Никаких зловещих открытий. Ни единого намека на ключ к разгадке.
Он поднялся с деревянной корзины и отправился в дальний конец складского помещения. На таком удалении от взломанных им сейфов — пусть не в расстоянии дело: вину в метрах не меряют — он мог, такое у него было чувство, позволить себе раскурить трубочку. Без трубки ему никак нельзя было и успокоиться, и обдумать случившееся. Трубка поможет — это он знал наверняка. И вскоре воздух наполнился благоуханием: запахом вишни и трубочного табака.
Он прикрыл глаза и откинулся назад, к стенке, и стал думать про все эти многочисленные предметы, которые были извлечены им из шкафчиков. На первый взгляд ничего подозрительного ему в этих персональных сокровищницах так и не попалось. Однако вполне могло быть так, что улики, если таковые существуют, весьма тонки, деликатны. Иначе говоря, сразу не дойдет, что это такое. А он должен сообразить. И надо было соображать быстро. Потому он постарался старательно припомнить все вещички, найденные в развороченных сейфах, ища хоть какой-то намек на ненормальность, которую он, быть может, проглядел, держа ту или иную вещь в руках.
Роджер Брескин.
Франц Фишер.
Джордж Лин.
Клод Жобер.
Пит Джонсон.
Ничегошеньки.
Если хоть один из этой пятерки мужчин не отличается должной душевной устойчивостью и уравновешенностью и способен на убийство, то этот господин — дьявольски сообразителен. Настолько умело он прячет свое безумие, что ни единого намека на то в своих самых личных, предназначенных для самого интимного пользования вещах не оставляет.
Гунвальд разочарованно вытряхнул пепел из трубки в заполненную песком консервную банку для мелких отходов, потом аккуратно уложил трубку в карман блузы и опять поплелся к разбитым шкафам. Пол возле них был замусорен драгоценнейшими напоминаниями о пережитом в пяти человеческих жизнях. По мере того как все больше вещей, поднятых с полу, возвращались его усердием на свои исконные места, чувство вины, и так мучившее Гунвальда, воздымалось все выше и выше в душе скандинава. И эта волна перерастала в стыд за то вторжение в чужие личные дела, которое он допустил, пусть у него даже и было убедительное оправдание: мол, этого потребовали сложившиеся на сегодняшний день чрезвычайные обстоятельства.
И тут он увидел конверт. Двадцать пять на тридцать. И толщиной около двух с половиной сантиметров. На самом дне шкафчика. У задней стенки.
В поспешности своей он проглядел эту вещь, и, надо думать, главной причиной стало сходство оттенков: конверт был серым и не выделялся на фоне шаровой краски, покрывавшей сейф изнутри. И еще потому, что конверт лежал в нижней части шкафчика почти на уровне ботинок, да еще у задней стенки; к тому же увидеть этот предмет могла помешать полка, находившаяся сантиметров на тридцать выше дна шкафчика. В то самое мгновение, когда он схватил конверт, его обуяло острое и очень живо ощущаемое предчувствие: вот оно! Он нашел ту самую сокрушительную улику, ради которой и были затеяны не слишком чистоплотные изыскания.
Вытащить конверт и то было не просто: он был вплотную прислонен к тыльной стенке сейфа. Когда конверт был уже в руках, Гунвальд заметил шесть клочков изоленты — значит, предмет этот прятался специально. Хозяин умышленно прилепил его изолентой так, чтобы его не нашли даже в случае нарушения целостности шкафчика.
Однако клапан конверта был скреплен лишь металлической защелкой, и Гунвальд смог вскрыть упаковку, не повреждая ее. В конверте оказалась только тетрадь, толстая, сшитая не скрепками, а пружинистой спиралью по корешку. Тетрадка эта, похоже, служила чем-то вроде альбома — между страницами торчали многочисленные вырезки из газет и журналов.
Без особой охоты, но ничуть не колеблясь, Гунвальд открыл тетрадку и пролистал ее. Увиденное поразило его, просто ударило, как гром, убийственной своей силой, — он даже и не знал, что может быть что-то настолько ошеломляющее. Мерзкая, отвратительная чепуха. Страница за страницей, все одно к одному. Гунвальд сразу же понял: человек, способный собрать такую коллекцию, если и не совсем свихнувшийся маньяк, то все равно это — личность очень неуравновешенная и весьма опасная.
