Прозвучал переливчатый сигнал окончания рабочего дня.
Ольга глянула в другой конец цеха: Бьорн протирал свой стол, переговариваясь с соседом. Оба улыбались.
«Хватает сил на юмор…» — вздохнула Ольга и бросила тряпку в мусорный контейнер.
Кристина убрала ножницы и нож в железный ящик стола, встала и, снимая перчатки, со стоном облегчения потянулась:
— Пресвятая Дева… конец!
— Конец тухлому делу… — пробормотала Ольга, швыряя в контейнер свои перчатки.
— День прошел, и слава Богу, — устало улыбнулась им полноватая датская крестьянка с роскошной русой косой, работающая за соседним столом.
— Да, да… — зевнула ее напарница, мужеподобная грубоватая полька. — Хоть бы завтра весь их чертов лед таять, таять!
— Ты про фирму или про лед? — спросила Ольга, массируя себе шею.
— Про то и про то! — ответила полька на своем корявом английском.
Они устало рассмеялись. И побрели в женскую душевую. Мужчины, переговариваясь, брели в свою. Охранники выпустили оба потока в коридор, открыли двери душевой, запустили внутрь, заперли. В «собачьем цехе» работали 189 человек. Женщин было больше — 104. Как объяснила Ольге старожилка бункера, австралийка Салли, это потому, что женщины после ударов ледяного молота выживают чаще мужчин. У Салли был номер 8. Она провела в бункере четыре года и была старостой женской половины. Главным у мужчин был сутулый очкарик Хорст, похищенный Братством еще в Восточном Берлине. В бункер он попал шесть лет назад. По его словам, тогда здесь работали девять человек.
Ольга нашла свой крючок с номером 189, последний в длинной раздевалке, сняла с себя пропахшую псиной одежду, стянула носки и трусики и по теплому кафелю в толпе голых женщин вошла в душевую. Здесь стоял легкий парок, и десять очередей толпились к десяти душам. Под ними мылись по очереди. Ольга встала за маленькой, невзрачной девушкой с всклокоченными темно-русыми волосами. Девушка стояла, отрешенно вперясь мутно-голубыми, слегка выпученными глазами в затылок стоящей перед ней женщины, с хохотом что-то рассказывающей на непонятном языке двум другим женщинам.
«Албанский? Молдавский? — устало думала Ольга. — Неужели их трое? Русских женщин здесь совсем нет. Американок — девять. Немок — четырнадцать. Француженок, кажется, десять. Шведок — вообще двадцать пять. Даже норвежек и то восемь, кажется… А из евреек я одна. Такие, значит, русские и еврейки слабые женщины? Разучились выживать? Странно это…»
Зато в мужской половине было семеро русских. И все в общем симпатичные мужики. Один — бывший спортсмен, другой — повар, третий — профессиональный вор, четвертый — какой-то функционер. И все неунывающие. Ольга вспомнила их с теплотой: ей нравилось после душа за ужином сидеть с этими ребятами и говорить на забытом языке детства.
— Дождик, дождик, кап-кап-кап… — пробормотала она по-русски и нервно облизала губы: очень хотелось закурить. Но сделать это можно было только в бункере.
— Ты американка? — необычно глухим голосом спросила ее женщина, стоящая сзади.
— Что, похожа? — Ольга обернулась и увидела смуглую стройную женщину лет сорока пяти с чудовищно изуродованной грудиной.
Замысловатая бело-лиловая впадина зияла на месте грудной кости, правой груди не было, сломанная в двух местах и криво сросшаяся ключица изгибалась полукругом. При этом женщина была по-настоящему красивой: стройная статная фигура, индейские скулы, светло-каштановые волосы с золотистым отливом и темно-синие, глубоко посаженные глаза.
— Вау! Ну и досталось тебе… — Ольга уставилась на впадину.
— Девятнадцать ударов, — глухо произнесла женщина.
Она часто дышала, раздувая узкие ноздри. Впадина двигалась в такт дыханию, словно тоже вдыхала влажный пар душевой.
— Лиз Каннеган, Мемфис, — протянула женщина смуглую руку.
— Ольга Дробот, Нью-Йорк. — Ольга пожала руку.
— Ольга? Ты полька?
— Русская еврейка.
— Ты совсем новенькая?
— Ну, уже не совсем. Неделя. А ты?
— Шестой месяц.
— Круто. Привыкла? — Ольга поглядывала на двигающуюся впадину, края которой покрылись капельками пота.
— Люди ко всему привыкают. — Глаза Лиз смотрели спокойно. — Играешь с нашими?
— Да. А ты?
— А я со шведами, — слегка улыбнулась Лиз. — Приходи к нам в шведский угол. У нас хорошо.
— У американцев тоже неплохо. — Ольга встала под освободившейся душ, вспомнив, что она ни разу не видела Лиз в американском углу. — Я как-нибудь приду. Спасибо.
