— Мне надо домой позвонить.
— Конечно.
Она вынула из кармана мобильный:
— Попей. Потом позвонишь.
Лапин жадно выпил полстакана. Выдохнул. Облизал губы.
— У тебя сейчас жажда.
— Это точно. А вы…
— Говори мне «ты».
— А ты… здесь давно?
— В смысле?
— Ну, работаешь?
— Второй год.
— А ты кто?
— Я? — Она шире улыбнулась. — Я медсестра.
— А это что… какая это больница?
— Реабилитационный центр.
— Для кого? — Он посмотрел на ее родинку.
— Для нас.
— Для кого — нас?
— Для проснувшихся людей.
Лапин замолчал. Допил сок.
— Еще?
— Немного… — Он протянул стакан. Она наполнила. Он отпил половину:
— Больше не хочу.
Она забрала стакан. Поставила на столик. Лапин кивнул на мобильный:
— Можно?
— Да, конечно, — протянула она. — Говори. Я выйду.
Встала. Быстро вышла.
Лапин набрал номер родителей, кашлянул. Отец взял трубку:
— Да.
— Пап, это я.
— Куда пропал?
— Да тут… — Он потрогал повязку на груди. — Это…
— Чего — это? Случилось что?
— Ну… так…
— Опять влип? В обезьяннике?
— Да нет…
— А где ты?
— Ну, мы на концерте были вчера с Головастиком. На Горбушке. Ну и, короче, я у него остался.
— А позвонить не мог?
— Да как-то… замотались там… у него бардак такой дома…
— Опять поддавали?
— Да нет, слегка пива выпили.
— Лоботрясы. А мы обедать садимся. Ты приедешь?
— Я… ну, мы тут погулять хотим пойти.
— Куда?
— В парк… у него тут. С собакой он хочет.
— Как хочешь. У нас курица с чесноком. Все съедим.
— Я постараюсь.
— Не застревай там.
— Ладно…
Лапин отключил мобильный. Потрогал шею. Откинул одеяло. Он был голый.
— Бля… а где трусы? — Он потрогал свой член.
В грудине остро и больно кольнуло. Он поморщился. Прижал руку к повязке:
— Сука…
Медсестра осторожно открыла дверь:
— Закончил?
— Да… — Он поспешно накинул на себя одеяло. Она вошла.
— А где моя одежда? — Лапин морщился. Тер шину.
— Болит? — Она снова села на край кровати.
— Стрельнуло…
— У тебя небольшая трещина грудины. Стяжку придется поносить. От усилий, поворотов может резко болеть. Пока не срастется. Это нормально. На грудную клетку гипс не кладут.
— Почему? — шмыгнул он носом.
— Потому что человеку нужно дышать, — улыбнулась она.
— А где моя одежда? — снова спросил он.
— Тебе холодно?
— Нет… просто я… голым не люблю спать.
— Правда? — искренне смотрела она. — А я — наоборот. Не засну, если на мне что-то надето. Даже цепочка.
— Цепочка?
— Ага. Вот. — Она сунула руку за отворот халата, достала цепочку с маленькой золотой кометой. — Каждый раз на ночь снимаю.
— Интересно, — усмехнулся Лапин. — Такая чувствительная?
— Человек должен спать голым.
— Почему?
— Потому что рождается голым и умирает голым.
— Ну, умирает не голым. В костюме. И в гробу.
Она убрала цепочку.
— Человек не сам надевает костюм. И в гроб не сам ложится.
Лапин ничего не ответил. Смотрел в сторону.
— Хочешь поесть?
— Я хочу… мне надо… мою одежду. В туалет сходить.
— Помочиться?
— Угу…
— С этим нет проблем. — Она наклонилась. Достала из-под кровати белое пластиковое судно.
— Да нет… я не… — криво улыбнулся Лапин.
— Расслабься. — Она быстро и профессионально всунула судно под одеяло.
Прохладный пластик прикоснулся к бедрам Лапина. Ее рука взяла его член. Направила в патрубок.
— Слушай… — Он потянул к себе колени. — Я ведь не паралитик еще…
Ее свободная рука остановила его колени. Нажала. Уложила на кровать.
— Здесь нет никакой проблемы, — мягко и настойчиво произнесла она.
Лапин смущенно засмеялся. Посмотрел на «ОМ». Потом на лилию в вазе.
Прошло полминуты.
— Урал? Так ты хочешь или нет? — с мягким укором спросила она.
Лицо Лапина стало серьезным. Он слегка покраснел. Член его вздрогнул. Моча бесшумно потекла в судно. Медсестра умело придерживала член.
— Ну вот. Как просто. Ты никогда не мочился в судно?
Лапин мотнул головой. Моча текла.
Медсестра протянула свободную руку. Взяла со столика с напитками салфетку.
Лапин закусил губу и осторожно вдохнул.
Струя иссякла. Медсестра обернула член салфеткой. Осторожно вынула потеплевшее судно из-под одеяла. Поставила под кровать. Стала вытирать член.
— Ты родился с голубыми глазами? — спросила она.
— Да. — Он исподлобья посмотрел на нее.
— А я родилась с серыми. И до шести лет была сероглазой. И отец повел меня на свой завод. Показать какую-то чудесную машину, которая собирала часы. И когда я ее увидела, я просто окаменела от счастья. Она так работала, так потрясающе работала! Не знаю, сколько я стояла: час, два… Пришла домой, завалилась спать. А на следующее утро мои глаза поголубели.
Член Лапина стал напрягаться.
— Ресницы черные. И брови, — разглядывала она его. — Ты, наверно, любишь нежное.
— Нежное?
— Нежное. Любишь?
— Я
— У тебя были женщины?
Он нервно усмехнулся:
— Девки. А у тебя были женщины?
— Нет. У меня были только мужчины, — ответила она спокойно, выпуская из рук его член. — Раньше. До того, как я проснулась.
— Раньше?
— Да. Раньше. Сейчас мне не нужны мужчины. Мне нужны братья.
— Это как? — Он подтянул к себе колени, загораживая свой напрягшийся член.
— Секс — это болезнь. Смертельная. И ею болеет все человечество. — Она убрала салфетку в карман халата.
— Да? Интересно… — усмехнулся Лапин. — А как же — нежность? Ты же про нее говорила?
