Ревзин позвал двух конвоиров. Они подхватили меня под руки и поволокли по коридору, потом по лестницам — наверх, в тот же кабинет. Там было светло — солнечные лучи били в окно, сияли в хрустальной чернильнице, в медной дверной ручке, в глазах и пуговицах Ревзина. А на стене в красной рамке клубился невидимый Ленин.
Вошел маленький злой Федотов со жгутами. Они снова привязали меня к скамейке. Взяли два жгута и стали сечь одновременно по распухшим бедрам.
Две красные змеи поползли по мне. Они стали оранжевыми. Потом ослепительно желтыми. В голове моей запело желтое солнце:
— Говори правду! Гово-ри! Гово-ри! Гово-ри!
Но я уже сказала им правду.
Чего же они хотели от меня?
Янтарные змеи свивались в свадебные кольца. Им было хорошо на моем теле.
Мой пот залил мне глаза.
Сердце вспыхнуло фиолетовой радугой: оно почувствовало, что мое тело разрушается.
И сердце помогло телу: мозг отключился, я потеряла сознание.
Очнулась на полу.
Надо мной нависала Настя Влодзимирская. Ее держали под руки и за волосы, чтобы голова не упала на грудь. Она была не просто избита, а измочалена.
— Подтверждаешь? — спросил ее какой-то толстый майор, любитель кошек, пюре и золотых часов.
Из разбитого рта Насти раздался клекот. И что-то капнуло мне на голову.
— Ну вот! — Майор с радостной злобой переглянулся с Ревзиным.
— А ты говоришь — сестра! — пнул меня новым сапогом Федотов.
— Тут, Коробова, не дубы сидят, — смотрел сверху Ревзин. — Забыла, что мы профессионалы. Все раскопаем.
— Они дома только по-английски говорили, — доверительно сообщил Федотову майор. — Ай го ту слип, май суит леди!
Они захмыкали. И заскрипели портупеями.
Я закрыла глаза.
— Чего ты прикидываешься? — пнул меня Федотов.
Я открыла глаза. Толстого майора и Насти не было.
— В общем, Коробова, вот твои показания, — Ревзин поднес мне листы, исписанные детским почерком. — Подпишешь — пойдешь в больничку, потом в лагерь. Не подпишешь — пойдешь на тот свет.
Я закрыла глаза. Прошептала:
— Цель моей жизни — пойти на тот свет. На Наш Свет…
— Заткнись, падло! Не прикидывайся сумасшедшей! — прорычал Федотов. — Прочти ей, Егор Петрович.
Ревзин забормотал:
«Я, Коробова Варвара Федотовна, 29-го года рождения, вступив в половую связь с генерал-лейтенантом Влодзимирским Л. Е., была завербована им в 1950 году в качестве связной между военным атташе американского посольства Ирвином Пирсом и бывшим министром МГБ Абакумовым В. С. Моим первым заданием было встретиться с Пирсом 8 марта 1950 года на лодочной станции в парке им. Горького и передать ему чертежи…»
— Это не про меня, — перебила я его.
— Про тебя! Про тебя, пизда!! — зарычал Федотов.
— Подписывайте, Коробова, не валяйте дурочку!
— Я не Коробова. Мое настоящее имя — Храм. Я закрыла глаза.
И янтарные змеи снова поползли по мне.
Очнулась я на гинекологическом кресле. Оглушительно пахло нашатырем.
— Она девственница, — раздалось у меня между ног.
Врач выпрямился, стал сдирать резиновые перчатки. Он был большой и в очках. Боялся матери, собак и ночных звонков. Любил щекотать жену до икоты. Любил крабы, бильярд и Сталина.
— А чего ж… делать-то? — пробормотал Федотов у меня над ухом.
— Не знаю. — Врач исчез.
— Я не вас спрашиваю! — злобно прошипел Федотов.
— А кого же? Себя? — засмеялся врач, гремя инструментами.
Мне в плечо вонзилась игла. Я скосила глаза: сестра делала укол.
Разведенные ноги мои были сине-желтого цвета. Кровоточили ссадины.
Глаза наполнились влагой. И я захотела спать.
— Ну что? — страшно зевнул врач.
— В больничку, — задумчиво кивнул Федотов.
В тюремной больнице я пролежала неделю.
В палате находились еще шесть женщин. Двое после пыток, четверо с воспалением легких. Они непрерывно говорили между собой о родственниках, еде и лекарствах.
Меня лечили: мои ноги и ягодицы мазали пахучей мазью.
Врачи и медсестры почти не разговаривали с больными.
Я смотрела в окно и на женщин. Про каждую я знала все. Они были не интересны мне.
Я вспоминала НАШИХ.
И их СЕРДЦА.
Когда я встала, меня повели на допрос.
Кабинет был тот же, но следователь новый. Шереденко Иван Самсонович. Тридцатипятилетний, стройный, подтянутый, с красивым лицом. Больше всего на свете он боялся: видеть во сне белую башню и умереть на службе от сердечного приступа. Очень любил: охоту, яичницу с салом и дочь Аннушку.
— Варвара Федотовна, ваши бывшие следователи были мерзавцами. Они уже арестованы, — сообщил он мне.
— Неправда, — ответила я. — Федотов сейчас обедает в буфете на Лубянке, а Ревзин идет по улице.
Он внимательно посмотрел на меня:
— Варвара Федотовна, давайте поговорим как чекист с чекистом.
— Я никогда не была чекистом. Я просто носила вашу форму.
— Не говорите глупости. Вы работали с подполковником Коробовым…
— Я работала не с ним, а с его сердцем. Теперь оно знает все двадцать три слова.
— Вы ездили в командировку по заданию министра ГБ, вы посещали лагерь № 312/500, где добывают…
— Лед, посланный нам Космосом, для пробуждения живых.
