– Одного фрица завалил! – возбужденно похвастался рядовой. – Хотел, зараза, гранату по нам кинуть, да только пока с чекой возился, я его и срезал!
– Молодец, – кивнул старлей. – Только где ж ты у немецкой «колотухи» чеку нашел? Она ж терочного типа.
– Да ну, какая разница? – надулся боец. – Главное, что кинуть не успел! Я его, гада фашистского, с первой очереди срезал!
– Молодец, – не стал спорить морпех. – Ладно, бди. Я сейчас.
Заглянув в бронетранспортер, Степан столкнулся с собирающимся вылезать наружу комбатом. В руках Кузьмин, что характерно, держал ППШ.
– Что там, лейтенант?
– Нормально все, тарщ капитан. Думаю, еще минут с пять, и фрицы закончатся. Вы б внутри переждали, незачем под пули лезть. Ребята сами справятся.
Поколебавшись, капитан третьего ранга неохотно кивнул, добавив с кривой ухмылкой:
– Это ты меня охраняешь, что ли, товарищ старший лейтенант?
Алексеев пожал плечами:
– Можно и так сказать. Мы почти дошли, незачем попусту рисковать. Гибель командира деморализует подчиненных, сами прекрасно знаете. Заменить вас некому. Скоро соединимся с нашими, там уж поступайте как сочтете нужным. А пока, считайте, у вас появилось боевое охранение.
– Ладно, хрен с тобой, – буркнул комбат, присаживаясь на сиденье и пристраивая рядом автомат. – Насчет дальнейших действий соображение имеешь?
– Сейчас главное – не останавливаться. Максимум через полчаса, скорее даже раньше, ударим в тыл фрицам в районе Мысхако. Противника мы всполошили, но опомниться и организовать оборону он вряд ли успеет – как я понимаю, за день его наши здорово потрепали. Так что шансы на успех велики, даже очень. Часть грузовиков, наверное, останется на ходу, можно будет перегрузить раненых. Да и пушки бы забрать стоило, жалко бросать. Хотя насчет грузовиков – не принципиально, на плацдарме особо не покатаешься, места маловато. Он всего-то шесть на четыре кэмэ, не развернешься.
Уже произнеся последнюю фразу, Алексеев внезапно подумал, что с точки зрения комбата звучит она достаточно двусмысленно: откуда ему, собственно говоря, знать размеры этого самого плацдарма, если он там еще не был? Блин, снова он прокололся!
Кузьмин, впрочем, ничего не заметил, занятый совсем другими мыслями:
– Согласен, останавливаться никак нельзя. Поехали?
– Ага… – Степан замер, прислушиваясь. Стрельба потихоньку стихала, основную часть фрицев уже перебили, и сейчас морские пехотинцы подчищали уцелевших. Тех, кто ломанулся искать спасения в лесу, не преследовали – ночью в зарослях, пусть даже и зимних, просматриваемых насквозь – в темноте, ага! – особо не навоюешь.
Старлея насторожило другое: со стороны головы колонны накатывался гул двигателя возвращающего танка. Сделав знак Аникееву – «не высовывайся, мол», – он аккуратно выглянул из-за корпуса бронетранспортера, разглядывая приближающийся «Стюарт». Ай, молодцы, танкисты, хорошо поработали, не дали себя спалить!
Лихо затормозив перед «двести пятидесятым», танк остановился, качнувшись взад-вперед. Мотор продолжал работать, отплевываясь сизыми облачками отработанного бензина. Броню покрывали следы многочисленных пулевых попаданий. Правая надгусеничная полка оказалась сорвана напрочь, левая лишилась надкрылка и задралась кверху, смятая ударом. Гусеницы и опорные катки боевой машины влажно отблескивали в свете горящего грузовика, и Степан догадывался, от чего именно. Особенно учитывая намертво намотавшуюся на ведущую «звездочку» тряпку, подозрительно напоминающую изодранную до состояния ветоши немецкую шинель. Степана увиденное удивило не особенно: приходилось читать в мемуарах прошедших войну ветеранов, что порой после атаки на живую силу экипажам советских танков приходилось ломами и лопатами выковыривать из ходовой останки перемолотых гусеницами фашистов.
Из башенного люка выбрался танкист, спрыгнул на землю. Обежав бронетранспортер, разглядел в проеме десантной дверцы комбата, вытянулся, инстинктивно поправив шлемофон:
– Товарищ капитан третьего ранга, командир танкового взвода младший лейтенант Паршин! Разрешите доложить. Вражеская колонна уничтожена, дорога свободна!..
