- Никаких сомнений, Павел Мефодьевич, - улыбаясь, сказал Цагеридзе. - У Косованова тоже их нет. У него это праздничная шутка, веселое настроение, как и у всех. Не будем портить людям праздник! Пойдемте петь, плясать. А случится... Ничего не случится! Люди бы так не пели, не радовались, если бы сами не верили. - И потащил за собой Косованова, приговаривая: - Идем, идем, поддадимся чувству! Земля все равно вертится. Теперь ни солнце, ни реку все равно уже не остановишь!
- Здрасьте! - закричала ему от ближнего костра Женька Ребезова. Она стояла, вольно откинувшись, навалясь на плечо Максиму и поправляя у себя платок на голове. - Здрасьте! - повторила она, радостная и довольная. - За цветочек, за огонек вам спасибо!
- Какой цветочек? - удивился Цагеридзе. Он совершенно забыл об огоньке, который утром отдал Михаилу.
- Вот тебе на! Да тот, что за песни, - объяснила Женька. - Мне вот, с Максей. Или Куренчанин Миша чего-то схитрил? Выдумал?
Цагеридзе в недоумении переводил глаза с нее на Максима.
Да, действительно, эти оба последнее время постоянно бывают вместе, хотя Максим порой заходит и к Фене. Да, действительно, голос, который он слышал ночью, это, пожалуй, голос Ребезовой. А Куренчанин тоже хорош: утром он ведь без слов согласился, что песни были очень красивые.
Согласился так, будто именно о нем шел разговор. Значит, он тоже слушал лишь издали? И не было с ним его девушки...
Цагеридзе захохотал.
- Не выдумал! Ничего Куренчанин не выдумал. Это я выдумал! Все равно, цветок отдан правильно. И за песни - спасибо, Ребезова!
- Ну, может, и Петухова, - все так же светясь, нараспев выговорила Женька.
- Пе-тухова?..
- А чего, Николай Григорьевич? - уже с мужской солидностью сказал Максим. - Вот Читаут пройдет, поедем с ней в Покукуй, зарегистрируемся.
- Первая свадьба. При мне первая свадьба. Поздравляю охотно! - И погрозил пальцем Ребезовой: - А я, девушка, помню один разговор. Разговор в ночь, когда я только приехал. Николай Цагеридзе стоял закоченевший и совершенно не знал, что он будет делать завтра. Девушка задала вопрос: "Жениться скоро будете?" Она предполагала: Цагеридзе приехал только затем, чтобы жениться. Самым первым. Но он вот до сих пор холостой, а она вперед всех замуж выскочила!
- Ну так и я ведь все помню, - дерзко ответила Женька. - Вы сказали тогда: "На Ребезовой жениться не буду". Чего же мне было ждать? И вы не зевайте: не то все ваши невесты с рейда разъедутся. Хоть вторую-то свадьбу за собой оставьте.
Тряхнула головой, подхватила под руку Максима, оглядываясь через плечо, запела:
Огонечек мой
Хочет наклониться
Подарил холостой,
Где ж ему жениться?
И захохотала, залилась, оставив Цагеридзе и Косованова у костра среди так же заливисто хохочущих женщин, подошедших еще в начале их разговора.
- Ну, Женька!.. - улыбались они.
- С намеком...
Цагеридзе схватил Косованова за локти, близко подтянул к себе:
- Запомни: вторая свадьба - Цагеридзе. Тебе первому говорю.
Косованов высвободил руки, хлопнул Цагеридзе ладонью в грудь.
- Ты ей-то сказал ли это? А я и по другим признакам давно понял.
Они пошли к соседнему костру. Цагеридзе доверительно стал рассказывать Косованову, как сильно он любит и как трудно ему дожидаться приезда Марии...
- Подви-и-ижка!! - дурным голосом крикнул кто-то от реки.
И все сразу повернулись, хлынули к берегу.
12
А река оставалась словно бы прежней.
Тот миг, когда Читаут сделал свою первую подвижку, Цагеридзе упустил. Сейчас тяжелый серый панцирь не шевелился, но вдоль всей дамбы в живых лучах солнца блестел невысокий, серебристый, с алмазными переливами гребешок. Это косым, скользящим движением тяжелого ледяного поля сдавило, растерло и выжало кверху, как пену, груды тонких иголок, намолотых из перемычек между частыми окнами во льду, пробитыми накануне взрывчаткой. Канава, по которой, плещась бурливыми каскадами, катилась Громотуха, теперь тоже исчезла, и вода стремительно растекалась вдоль дамбы, образуя на середине широкое озеро. У берега ворчливо били вверх желтые фонтаны, замутненные илом и песком, выбрасывая иногда и довольно-таки крупную гальку.
Загорецкий сунул в руку Цагеридзе бинокль. В радужном мерцании стекол он увидел, что выше дамбы примерно в километре реку рассекла поперек зигзагообразная черная полынья. Надавит сверху второе ледяное поле, полынья сомкнется - и Читаут пойдет. Тогда уже пойдет неотвратимо.
Первый нажим дамба выдержала превосходно. Самый опасный нажим.
Как поведет она себя дальше?
Текли минуты. Ничто заметно не менялось на реке, только все полнее и шире становилось озеро, в которое без остановки Громотуха вливала свои воды, и как будто бы чуть-чуть к средине стал вгибаться лед. Уже не с прежней силой били у берега грязевые фонтаны, и тяжко садящиеся теперь на камни кромки льдин разламывались, рушились с железным скрежетом.
Люди стояли молча. Все понимали, что, сделав первую, отличную и выгодную людям подвижку, Читаут о ней как бы жалеет, раздумывает: а нельзя ли ему хотя бы вторым толчком теперь взломать дамбу и ворваться в протоку, в запань!
