— Галька! Стасик! Не пейте от пуза, — недовольно воскликнул Юрка. — Имейте совесть…
После обращения к совести оба усерднее зачастили к бидончику, с удовольствием извлекая его из-под вороха увядшей травы, и вскоре почти опорожнили.
А солнце жарило, как мне чувствовалось, по-африкански, нещадно. И укрыться на поле негде. Несколько тополей, их верхушки виднелись у железнодорожного переезда, манили под свою тень, да не уйдешь — работа. Усугублял нашу жажду сухой ветерок — тягун, пыливший при каждом взмахе тяпкой.
Пришлось установить одноразовую норму питья. Теперь каждый жаждущий подходил ко мне и получал законный глоток из болтавшейся на сыромятном ремешке через моё плечо солдатской фляги, наполненной под горловину нынешним утром.
Я бросал тяпку, доокучив очередной картофельный куст, отвинчивал пробку-стаканчик и аккуратно, чтобы не расплескать, наполнял его.
— Ещё, — заскулил Стасик. — Пить хочу…
— А ты терпи. Тебе уже девять лет. Будущий солдат! Терпи!
— Не хочу терпеть!
— А как же на фронте? Кино «Тринадцать» видел?
— Так-то — в пустыне…
— А здесь, на седьмом километре, река, что ли, течёт? Ну где я тебе воды достану? Колодец, что ли, вырою?
«Колодец… А на переезде…» — припомнил я.
Стасик настаивал. Его поддержала Галька, прекратив выдёргивать полынь, зловредный осот и прочие сорняки, сплошь затянувшие полосу Бобылёвых.
— Жадина, — с обидой произнёс Стасик. — Воды жалко. Если б не было, а то целая фляга.
— На, пей, — не выдержал я. — А обедать с чем будем?
— И мне, — подсунулась под руку Галька. — Обедать не будем, домой пойдём.
— Ишь ты, хитромудрая какая, — домой. Обрадовалась, — вмешался Юрка. — Куда в вас лезет? Весь бидон выдули. Только и бегаете пить — лишь бы не работать. Саботажники…
Фляги хватило ненадолго. Убедившись в том, что посудина пуста, Стасик с Галькой на некоторое время отстали от нас. Братишка тяжко вздыхал, вытягивая из горячей земли жилистые корни пырея.
Близился полдень, а полосе шириной в восемь рядков и конца не видно.
Я подошёл к другу.
— Недалеко от переезда видел барак? Жёлтый такой… — спросил я.
— Ну?
— За ним не заметил ничего?
— Сортир зеленённый. А што? Чего бегать далеко? Вона — кустики…
— Не о том я. Подальше, метрах в десяти в другую сторону, вроде бы колодец. Не засёк?
— Не-ка. Иди, разведай. А я потяпаю. Бидон и флягу захвати заодно.
— Добро. Попёхал.[186]
Невозможно предугадать, чем закончился бы мой поход, не увяжись за мной Стасик. Ему, наверное, очень надоело нудное занятие — рвать упрямую и колючую траву, и он надумал прогуляться со мной по вольному полю.
— Ведь ты сам напросился на подмогу Бобыньку. Почему же лентихвостишь?[187]
— Из колодца хочу попить. Тебе можно, а мне — чур да?
И всегда так. А мне? Не желает понять, что я его старше — на целых четыре года — и поэтому давно взрослый, а он нет. Не дорос ещё. До моего.
Чтобы Стасик прекратил вяньгать, пришлось уступить. Он сразу повеселел, стал ко мне подмазываться.[188] Напросился на обратном пути полный бидончик нести. Словно у меня сил не хватит самому тот алюминиевый литровый бидон донести до полосы. Но мне почему-то стало жалко братишку. Наверное, потому что я его обижал часто, многого не позволял. А напрасно. Ну почему бы не взять его с собой к колодцу или самому пригласить — братишка всё-таки, ещё и младший. Ему помощь, защита нужна.
Стасик обрадовался неожиданной милости:
— Держи фляжку. На пока.
И вот уже фляга при каждом шаге пошлёпывает его ниже колен.
