Я опёрся ладонями об пол и увидел, хотя в боксе стоял сумрак, как струйкой, тонкой такой струйкой, струится на пол и на рукав бушлата тёмная кровь, и в тот же момент почувствовал острую боль в левом плече. Где ключица.
Я хотел сказать, что не придуриваюсь, но лишь простонал от боли и пробормотал что-то нечленораздельное.
— Поднимите иво, — приказал сержант.
Меня подхватило несколько цепких и крепких ручищ. Поставили на ноги.
— Рука… — пробормотал я.
— Тащити иво в сартир, пущай обмоетца. Так эта ты опять захерачил? — обратился он к одному из своих «коллег». Тот промолчал. — Могут не принять такова расписнова. Я тебя, блядину, предупреждал, ты што делашь? А ежли он дубаря даст?[550] Я тебя суду первого сдам, понял? У ево жа отец с матерью есть, они жа хай подымут. Я жа говарил: не бей, сука, в морду сапогой! А ты всё наравишь…
Кровь из носа продолжала сочиться и оставляла крупные капли на полу. Меня начало трясти. От холода, что ли. Но милиционеры, одетые в синие рубашки, никакой тряски не испытвали. Я же в бушлате…
Я почувствовал вдруг, что обмочился. Позор! Как малыш! Из яслей. Это случилось, вероятно, во время «тусовки».
В умывальнике мне пришлось правой рукой долго смывать кровь, которая не прекращала капать (но уже не с такой интенсивностью, как ранее) на бушлат и сапоги.
— Иди, скажи лейтенанту (они упорно не называли друг друга по фамилиям или именам): задержанный не могёт участвовать в допросе.
Мне думается, он дал указание тому коллеге, что расквасил мне нос. Пусть, дескать, сам за свою лихость отвечает.
Без разрешения я снял с себя сапоги, размотал мокрые портянки, освободился от галифе и даже трусов и промыл их под грязным, заплёванным и захарканным умывальником, превозмогая острую боль в плече.
— Мне нужен мой носовой платок, иначе я истеку кровью, — сказал я, стоя возле туалета, милиционеру, держащему ведро с половой тряпкой.
— И хуй с тобой! Одним вором будет меньши, — зло ответил он.
— Я не вор, — парировал я.
— Все вы в несознанку[551] идёте, пока вас ни проучишь…арировалате…етые в синие рубашки, никакой тряски не испытвали. и упражнялись на мне, как на футбольном мяче — ногами.
— Следователь требует подозреваемого к себе, — объявил вернувшийся из кабинета сержант. Это он объявил тому, кто стоял с ведром и тряпкой. — И принеси ему платок.
Я принялся сплёвывать солонь, сочившуюся в горло, когда голову откинешь назад.
— Канчай! Баню тут устроил! А за тобой сопли собирай. Морду утри, к следователю идёшь.
— Не я себя избил.
— Поговори ещё, мы тебе такую вторую серию «Багдадскава вора» покажем, всю жись кашлять будешь, пока на нарах не подохнешь.
Я замолчал. Платок мне возвратили, и я тут же зажал им ноздри.
Сержант вручил мне половую тряпку и приказал:
— С одежды всё харашо вытрать нада. Понял? Давый шуруй. И с сапогов.
Левой, болящей, рукой я зажал нос, а правой «вытрал» бушлат и сапоги. И подумал: «Судя по выговору и поведению, этот верзила, да и остальные, — деревенские мужики. Может быть, из Колупаевки хулиганы. Только в милицейской форме. Да и по фене со мной «ботают».[552] За такого же принимают».
Когда обтирал сапоги, из носа опять сквозь платок просочилась кровь. Пришлось закинуть голову назад и сглатывать со́лонь, и в таком положении, превозмогая боль во всём теле, проследовать по коридору и предстать пред ясные очи следователя.
— В сортире подскользнулся и нос разбил, — пояснил конвоир.
Я смолчал.
— Ну как, Рязанов, не мокро в штанах? — поинтересовался следователь, вероятно оповещённый о случившемся кем-то из подчинённых.
«Ещё и издевается, скотина. Всё знает», — подумал я.
За меня ответил конвоир:
— Да не. Дома поссал и похезал. Сыскник доложил. Мокрый от умывания. На себя налил воды — жарко.
— Вот что значит забота о человеке, — ухмыльнулся следователь. — Теперь всё призна́ешь?
И он положил передо мной исписанные листки и какие-то старые папки-скоросшиватели. Некоторые листи показались мне знакомыми, где-то я уже их видел…
— Тебе и не надо ничего читать. Расписывайся там, где стоит «птичка». Подпишешь и отдыхать пойдёшь. Спокойно.
Я почувствовал, что наступает утро. Шторы на окнах посветлели, и сквозь ткань вырисовывались решётки.
— Я не подпишу, — заупрямился я, хотя осознавал, что делать этого не следует, — мне же хуже будет. Ещё хуже, чем сейчас.
Следователь долго, оценивающе разглядывал меня. Соображал. После произнёс:
— Сержант. Уведите его. Он ничего не понял.
Меня взяли за предплечья двое милиционеров. Приподняли. Стало больно. Во всём теле. Не осталось места, которое не источало бы нестерпимую боль, пронзающую весь организм. Но больше всего донимала по-прежнему левая ключица. Что они с ней сделали?
Проведя сквозь дверной проём, сопровождающие (неумышленно) задели меня своими телами, и я ойкнул — потом кольнуло под левой ключицей. Тут же раздался голос сержанта:
— Чево охаешь, как ризанская баба?!
И следователю:
— Ён восьмирит, товарищ лейтенант. Хотит нас обхитрить.
— Шагай нормально, чево, как беременна корова, ноги переставляшь? — поднукнул меня один из сопровождавших.
