Присутствие, со слов бабки, «квантиранта» я почувствовал тоже: за стеной кто-то есть — постоянно слышались постукивания. Это беспрестанно вышагивал по комнате, как его назвала бабка, «ранетый анвалид». Притащил он к себе, как всем нашептала тётя Таня, «каку-то бандуру, деревянну».
…Несмотря на постоянно открытую форточку, мне душно, и я выбираюсь на крыльцо, на свежий воздух. Устраиваюсь на завалинке, запахнувшись в порыжевший мамин плащ, — меня иногда знобит. Но я с удовольствием всматриваюсь в громадное окно Мира, удивляюсь всему необычному. А оно — на каждом шагу.
Изумрудная, просвечивающая в солнечном луче рогатая гусеница, тугая, с белоснежной манишкой, ползёт к сиреневому кусту, собственности завмага, «милой дошери Даши». Так ласково называет Малкову, кланяясь, сгибаясь чуть ли не в дугу при каждой встрече, и без того горбатая бабка Герасимовна. Горб у неё вырос от тяжёлой работы, а в молодости, с её слов, она «рашкрашавиша» была. Привыкла дореволюционной своей барыне кланяться, так и завмаг для неё — великая госпожа. Противно на них обеих смотреть. А по мне, явись хоть самый большой начальник, ни за что не поклонюсь. Я свободный советский человек и никому ничем не обязан. Только маме. И Родине. Когда потребуется защитить их от врагов.
А бабка перед какой-то завмагазиншей унижается. Тёмный, затюканный человек.
…Гусеницу я не решился раздавить — уж очень красива. Может быть, она и не вредитель. Травку хрумает. Её кругом уйма. Пусть живет. Окуклится — красивой бабочкой из своего коричневого панциря вылетит.
На полянке сам с собой играет молодой кот Васька, чёрный, как пантера, о которой я вычитал в толстенном томе «Жизни животных» Альфреда Брема, моей любимой книге. Этот кот принадлежит бабке. Чем он питается, для всех загадка, мышей в доме, несмотря на сетования тёти Тани, уже не водится, а Герасимовна его не кормит — нéчем. Да и котишко-то, в общем, не бабкин — подкинул кто-то. Он из всех обитателей дома почему-то выбрал её, увязался за старушкой и прижился. Потому что Герасимовна его иногда гладит и ласковые слова говорит. А нам со Славиком мама запретила к бродячим животным прикасаться. После того как мы вытащили из помойки котёнка, а он оказался заразным. И нас лишаем одарил. И всё равно жаль его. Не повезло малышу жутко.
…Появляется наш новый сосед. Я узнал его сразу. Невысокого роста, плечистый, с залысинами, с резкими морщинами на лбу. Он!
Поднимаюсь с завалинки и здороваюсь.
— Здравия желаю, чапаёнок. Ты чего так укутался?
— Простыл. А вы меня узнали?
— Как не узнать. Это ты к отцу на фронт сбегáл?
— Не к отцу. Отец у меня под Сталинградом. А мне надо было совсем в другом направлении…
— Направлении. Драть тебя некому. О матери разве можно забывать? Настоящие мужчины матерей в беде не бросают. Надеюсь, ты это знаешь и помнишь?
Не нахожу, как объяснить случившееся. Тем более что человек он малознакомый, видел его всего один раз, и я стесняюсь. Про «ястребок» язык не поворачивается упоминать. Это моё личное дело. Заветное. Вернее, тимуровское. Да ещё вдобавок столь неудачно закончившееся. Ну ничего, поправлюсь, ещё попытаюсь. Со своим личным автоматом. На свалке металлолома разыщу. Отремонтирую. И вперёд!
Сосед, хромая, направляется к себе, но останавливается, не дойдя до угла дома, и произносит уже миролюбиво:
— Приходи ко мне, когда поправишься. Я тебе кое-что любопытное покажу. Может быть, заинтересуешься.
Приветливые слова меня ободрили, а ещё более — само приглашение. Я даже не огорчился, что он запамятовал меня. Не удивительно — столько времени с той поры минуло. Да и видел-то он меня мельком.
Вспомнился городской базар, корчащийся на чугунной земле в перетёртой тысячами подмёток пыли человек с остекленелыми глазами, кулачище над моей головой, намертво перехваченный в запястье могучей рукой моего теперешнего соседа. Как его не узнать! Вот так встреча! Нарочно не придумаешь.
Захотелось об этом открытии рассказать комиссару отряда Вовке и возвратившемуся с сестрёнкой от родственников из районного городка Пласта Юрке Бобыньку (там живёт его тётка, мамина сестра, с домашним хозяйством — козой и курами), и Славке — вот удивятся! Однако мгновенно навалившаяся усталость тащит меня в комнату, на кровать. Еле доковылял, опираясь о стенки. Но приглашение затеплило радость предстоящей встречи. Что там такого у него интересного? Может быть, пистолет подарит? Трофейный.
Следующим утром бреду в гости к соседу.
— Уже оклемался? — удивлённо справляется он.
— Я крепкий. Уралец. Выдержу, — уверенно заявляю я.
— Молодчина! Не сдавайся! Биться надо до последнего вздоха.
Я оглядываю бывшую нашу комнату.
