Почему в мастерстве речи – словесности – нет познавательного момента? Почему, наконец, словесность, как мастерство речи, не войдет в наш анализ? Разумеется здесь не только «Реторика или оратория», как понимает словесность автор, но и композиция стилистических образов (эйдология) и дескриптивы в худож. по-ки; ясно, что ее мы обойти не можем. Далее, чем отличается от словесности литература? Что такое по мнению автора литература? Он не дает никакого пояснения и критерия оценки. В литературе, по его мнению, есть познавательное, чего нет в словесности и нет этического (снова туман: случайно практически он может тоже привходить, но лишь в низшей (!) своей стадии и без органического внутреннего слияния. (!). Чтоже такое литературные произведения? «Повидимому, сюда можно отнести, к примеру, если не целиком, то в наибольшей части творчество А. Дюма – отца, Марка Твена, Ж. Верна, Понсона дю Террайля, весьма многое из „дидактической поэзии“, из сатирической, из произведений XVIII века (напр. Вольтера)… включая даже кое что из эпиграмматических и т. п. стихотворений Пушкина… Как видно, здесь дело идет вовсе не о „низком качестве“ этих произведений» (Понсон дю Террайль стало быть высок)?… «Я нарочито не привожу в пример всей массы бульварных романов, грубой порнографии» (!!) Все это, как и то, что «вся литература есть сплошная тенденция к поэзии» слишком неясно. Например, эпиграмма Пушкина на Карамзина «Его истории изящество и простота»? Литература или поэзия? По указанной схеме автора – литература. А между тем есть этический момент, которому быть не полагается. Судя по сомнительным авторам, создавшим «литературу», весь Тургенев, Достоевский, Чехов, не говоря уже о Пушкине отойдут, повидимому, «в поэзию». Однако, где же у Понсона дю Террайля познавательный элемент в «высшей его стадии (в низшей бывает и в словесности, хотя»… и т. д. – Повидимому все эти разграничения не выдерживают критики фактов. Напр. темологична по Смирнову лишь поэзия, но почему же не темологичен тот же Понсон дю Террайль или Дюма. Какой хотя бы и субъективный критерий у автора для определения темологичности. Красота? Художественность? Нет: по его схеме и в поэзии есть явно принадлежащие к ней «бесчисленные слабые любительские стихи» (100) Значит, нет для определения граней этой триады ни объективных (классификации по существенному признаку) ни субъективных («художественно», «красиво», «нравится») критериев. Зачем же тогда эти три науки, три момента, три стадии? Не может не броситься в глаза сходство описанного «триединства» поэзии с пресловутой триадой курсов поэтики доброго старого времени: Истина, Добро и Красота. И без сомнения, это должно его компрометировать в глазах тех, кто стремится оторваться от всего живого опыта прошлого, как от пережитков младенчества. Автор встает на защиту этого живого опыта; мы ничего против этого не имеем. Находим только, что эта «основанная на опыте» классификация, положенная в основу его методологии, явно неудовлетворительна и совершенно неоправданно вводит три методологии туда, где исследователи и с одной никак не могли совладать. Методология этой триады разработана, пожалуй, только во второй ее части – «литературной», но здесь автор не вносит ничего нового. Методы науки о «словесности» совсем не затронуты и, разумеется, это неправильно. Что же касается третьей важнейшей (посколько именно туда все литературные величины автором отведены) дисциплины, науки о «поэзии», то здесь спутанность воззрений автора видна особенно сильно. Он протестует против членения произведения поэзии на составляющие его «моменты». И на литературно-поэтические категории стиля, композиции; это на 103 стр. а на стр. 105 он признает, что «такое членение для научно-интуитивных и художественных (!!) характеристик поэтических явлений – „допустимо“. На стр. же 106 мы с удивлением узнаем, что эта научно-интуитивная характеристика будет не „наука“, а „критика“, „но не та поистине импрессионистская диллетантская критика, которая увлекает в первое мгновение своим внешним блеском, а в следующее, при более вдумчивом рассмотрении, оказывается фантомом, лживым и бесвкусным (ибо не научным) а такая, для которой научное изучение определенно ориентировало все свои усилия“. Дело, разумеется, не в названии – ведь не только же импрессионистская критика существовала, – вопрос ставится принципиально или наука о „поэзии“, (как поэзию понимает Смирнов) есть, или ее нет. Если наука есть, то необходимо членение произведения и его бояться не нужно; без анализа немыслим будущий синтез. Но в этом случае неизвестно, зачем автору понадобились два наводящих метода, философский и эпический (стр. 107) „Эти методы, заявляет А. А. Смирнов, не имеют ничего общего со старинными приемами… Внимание должно быть направлено не на „высказывания“ поэтов, а на внутреннее звучание“, их голос в произведении. Говорить подробно об этих методах трудно потому, что они совершенно еще не разработаны, в должном направлении. Дело, стало быть, дошло до „внутреннего звучания“ голоса автора; это на 107 стр.; поучительно вспомнить, что на 92 стр. автор считал что „душу автора“ в качестве объекта изучения никто уже не станет сейчас в серьез предлагать». Повидимому, здесь или противоречие, или шутка автора. В обоих случаях это не говорит в пользу его методологии. Во втором случае, если науки нет, то мы возвращаемся к прочному давнишнему положению о различии литературы и критики. Критикой в этом случае будет изученье «внутреннего звучания» авторских голосов, где оно будет вполне у места. Это различие было проведено уже Перетцом (лекции 1914 года) и автор в данном случае опять таки нового не предлагает. Мы не можем не отнестись скептически к заключительному предложению автора разделить науку о лит-ре на две части – ведь эволюционной истории поэзии автор себе не мыслит, а какая может быть история поэтических произведений вне их эволюции и в произвольном вырывании больших писателей от малых? Критика, которой пытаются наклеить научный ярлычек, должна быть оставлена в покое и история литературы должна быть единой, причем изученье «средних» произведений методологически является в наше время наиболее ученым. Разрешив эту задачу, мы тем самым разрешим и те вопросы о науке о «поэзии», которые мучают автора.
