Но ведьма уже не так легкомысленна, как раньше. Легкомысленна я, потому что слишком поздно понимаю, что ее слепота наигранна. Она ловко выбивает ухват из моих рук. Мгновение — и я пригвождена к стене, моя шея в тисках ухвата. Нас разделяет только длина черенка, и с того конца на меня с яростью пялится жуткое старушечье лицо. Уже не печеное яблоко, а оплавленный воск. Волосы на лбу и висках сгорели, обнажив череп с натянутой обожженной кожей. Щеки покрыты волдырями, и ведьма хрипит от ярости и от боли. Всем весом наваливается на ухват, будто хочет вмять меня в бревенчатую стену, замуровать заживо. «Она и замурует»,— с ужасом понимаю я. Замурует в этом искалеченном огнем и магией теле, и мое собственное лицо с чужими злыми глазами рассмеется мне в глаза, и мои собственные руки брезгливо оттолкнут Фросино тело с лицом старухи, в которое отныне и на веки вечные будет заключена моя душа.
Я завертелась ужом, пытаясь освободиться, но железные тиски одним ударом выбили из меня дыхание и сильней вжали в стену.
— Что ж,— шипит ведьма, одной рукой крепко держа ухват и дуя на другую, обожженную, руку,— придется взять и твое тело, а не только молодость. Жаль.— Цепкий взгляд ощупывает меня, как новое платье в магазине.— Это мне больше по праву. У Фроси волос густой, длинный, не чета твоему. Да и телесами уж больно ты тоща. Но ничего, за этим не станет. Раздобрею на пирогах.
Я коченею от ужаса. Она не только рассматривает мое тело, как платье, она уже продумывает, как его подогнать под свои мерки.
— Ничего у тебя не выйдет,— бодрясь изо всех сил, хриплю я.— Травки-то твои сгорели. А без них никак!
— Много ты смыслишь, дура деревенская,— криво усмехается ведьма.— Травки были нужны, чтобы молодость из тебя выгнать. Тогда бы тело твое само собой состарилось. А теперь мне все равно другого пути нет, как твое тело забрать. Для этого мне и одного заговора хватит.
— Дура-то я дура,— соглашаюсь я.— да только есть кому за меня вступиться. Будь уверена, тебя разыщут и так с тебя спросят, что мало не покажется.
— Это хто ж с меня спросит? — Ведьма хохочет.— Яга, что ли, бабка старая, подруженька заклятая? Так она меня уж давно схоронила. Тело мое прежнее, старое, уж давно в земле сгнило. Да только кто ж знает, что похоронена не я, а Лукерья, падчерица моя треклятая.
— Так ты не одну девицу сгубила? — похолодев, спрашиваю я.
— Сколько их было за эти годы, уж и считать не берусь! — Ведьма в усмешке обнажает гнилые зубы.— Заклинание-то хорошо, да хватает его только от одного лета до другого. Год минул, и краса девичья начинает угасать, а тело старится в считаные дни. Вот и приходится новый обряд проводить.
— Сколько ж ты живешь на свете? — хриплю я.
— Да уж двести лет в обед, не меньше! — торжествующе скалится ведьма.
Двести лет, сотни погубленных душ. И я стану одной из них, не остановлю эту тварь, не сотру ее с лица земли? Как бы не так!
Но тиски держат крепко, а ведьме не терпится завладеть новым телом, и она начинает шептать уже знакомые слова заклинания, Если я не могу шевельнуться и помешать провести обряд, вцепившись ей в космы, то это можно сделать и по-другому.
— Девушки бывают разные: черные, белые, красные,— во весь голос затягиваю я песню-прилипалу.— Но всем одинаково хочется на чем-нибудь заморочиться!
От неожиданности ведьма чуть не роняет прихват, но я рано радуюсь — ее выдержке можно позавидовать.
— Ты не могла бы заткнуть пасть? — злобно шипит она, прерывая заклинание.
— Песне ты не скажешь «до свиданья»! — воодушевленная, распеваю я.— Песня не расстанется с тобой! Через годы, через расстоянья, на любой дороге, в стороне любой...
Ведьма испепеляет меня взглядом и, стараясь не слушать, возобновляет заклинание. Но попробуй повтори все слова, когда в двух шагах надрывается певица да притом специально чудовищно фальшивит. Ведьма ругается благим матом и начинает заговор заново.
— Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер в мае... — душевно вывожу я.
— Замолчи-и-и-и! — визжит ведьма и нажимает на ухват с явным желанием меня придушить. Но железные дуги плотно застряли в бревнах и не могут углубиться больше.
И хоть я по-прежнему в плену и шею крепко держат полоски металла, распевать во весь голос мне это не мешает.
— Хали-гали, пара-трупер, нам с тобою было супер! Пара-трупер, хали-гали, мы с тобой всю ночь летали!
Ведьма воет от бешенства:
— И не надейся меня сбить!
— Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете красивой такой…
— Я все равно заберу твое тело! — беснуётся она.
— Нет, я не понял, что ты имела в виду! Нет, все понятно, что ты имела в виду, но что конкретно, что ты имела в виду...— невозмутимо напеваю я.
— Ну все, ты меня разозлила,— шипит ведьма.— Не хотела тратить силу, но придется.
— Что ты имела в виду, что ты имела в виду, что ты имела... — продолжаю голосить я.
Она выбрасывает вперед руку, что-то бормочет, и мои губы приклеиваются друг к другу, запирая внутри неспетые песни.
