Кириллу снился сон. Будто он сидел в классе на своей парте и списывал домашнее задание у закадычного дружка Левки Петлякова. Звонок уже прозвенел, вот-вот должна была войти Вероника Витольдовна, а Кирилл все не мог переписать упражнение. Наконец дверь открылась, но вместо Вероники Витольдовны в класс вошел Побережный. Кирилл очень удивился и под партой толкнул Левку, но тот никак на это не прореагировал. Кирилл посмотрел на других учеников и увидел, что, кроме него, никто в классе не удивился приходу Побережного, хотя все прекрасно видели, что это не Вероника Витольдовна, и знали, что она никогда не ходит в сапогах. Между тем Побережный сел за стол и раскрыл журнал. У Кирилла екнуло под ложечкой: он знал совершенно точно, что сейчас Побережный вызовет его. Близоруко щурясь и пачкая чернилами пальцы — точь-в-точь как это делала Вероника Витольдовна, — Побережный долго заполнял журнал. Потом закрыл его, отодвинул на край стола и оглядел притихший класс. «Ануфриев, — сказал он, — читайте и объясняйте нам домашнее задание». И чего никогда не случалось, Кирилл растерялся. Позабыв встать, он опять толкнул Левку, чтобы подсказывал, и забормотал что-то о временных формах французского языка. «Встаньте!» — попросил его Побережный. Но у Кирилла почему-то ноги сделались ватными. «Встань, Ануфриев!» — повторил Побережный и вдруг не выдержал и закричал: «Вставай!..»
Кирилл открыл глаза и увидел над собой щекастое лицо шефа.
— Вставай, соня, — сказал Побережный. — Трясу, трясу его, а он ни мур-мур. Царство небесное проспишь.
Кирилл блаженно улыбнулся. У него было такое ощущение, будто он прокатился на «машине времени». И пока он плескался под рукомойником, это ощущение не оставляло его, радостно и щемяще перехватывая дыхание.
На крыльце заскрипел снег, стукнула дверь в коридоре, и в комнату вошел Женька. Вид у него был разнесчастный: он который день болел ангиной, ничего не мог есть и говорил шепотом. Горло он замотал какой-то тряпкой, накрутив ее до самого подбородка, отчего осанка Женьки приобрела сходство с осанкой слепого — Женька все время задирал голову.
— Вот чудики! — сказал Побережный. — Одного вилами не подымешь, другой как петух. Ты-то чего спозаранился?
Женька полез за пазуху и вытащил оттуда клочок бумаги.
— Чуть не забыл, старик. — Женька говорил, мучительно кривясь и вытягивая шею, как будто что-то глотал. — Приедешь, найди там Сашку Колесова, радиста. Он тебе вот эти лампы даст. Я тут записал на всякий случай.
Кирилл взял бумажку и спрятал ее в карман.
— Варнака нет, — сказал он. — Я вчера кормил; гляжу — нет.
— Придет, — сказал Женька. — Будем запрягать, сам придет. А так зови — не дозовешься. Любит шастать. Кустарь-одиночка.
— Есть будешь, кустарь-одиночка? — спросил Побережный, открывая банку тушенки и вываливая мясо на сковородку.
— Мерси, шеф. Вот умру скоро, тогда будете смеяться.
— Да разве я смеюсь? Горло горлом, а есть надо. Ну, тогда хоть чайку попей, оно смягчает. Говорю, попробуй молока с маслом — так нет, нос воротит. Ну и валяйся еще неделю!
Побережный пошуровал в печке и поставил на конфорку сковородку.
— Хорошо бы тебе обернуться сегодня, — сказал он Кириллу. — Завтра, глядишь, на Шумный бы съездил. А на следующую зиму хоть зарежься, а вторую нарту надо. Горе с одной.
— Шеф, — сказал Кирилл, — надеюсь, вы не забыли наш уговор?
— Чудной ты, ей-богу! — усмехнулся Побережный. — Думаешь, на тебе свет клином сошелся? Уйдешь ты — другой такой же объявится. Был бы хомут, а шея всегда найдется.
Кирилла задела такая откровенность.
— Вы утилитарист, шеф, — сказал он.
Побережный попробовал тушенку, обжегся, передвинул сковороду на другую конфорку, а на освободившееся место поставил чайник.
— Не знаю таких и знать не хочу, — ответил он. — Мне почту возить надо. Я за это деньги получаю. — Он был неуязвим.
— Ладно, пока вы тут бодаетесь, я к собакам схожу, — сказал Женька. — Приходи, старик.
— А чай? — сказал Побережный.
— Не прокиснет. Приду, мы еще покейфуем.
Он ушел, оставив после себя кисловатый запах плохо просушенной меховой одежды.
Кирилл тоже не стал задерживаться. Проглотив наспех надоевшую тушенку, он запил ее чаем и оделся.
— Позвони, как приедешь, — сказал Побережный, выходя вместе с ним на улицу. — Слышишь?
Да не засиживайся там, мешки сдашь и поворачивай оглобли.
Женька уже засветил в каюрне коптилку и, сидя на корточках, разбирал смерзшуюся упряжь.
— Надо ее домой уносить, старик, — сказал он. — Ты потрогай, как железная. Натрут собаки холки.
Кирилл про себя чертыхнулся. Вчера он собирался захватить упряжь с собой, но проискал Варнака и забыл.
Они стали запрягать собак: Женька одну сторону, Кирилл — другую. Собаки зевали во всю мочь, потягивались. Точно из-под земли появился Варнак. Он подошел к своему месту и стал ждать, когда на него наденут алык.
— Явился, прохиндей, — сказал Женька. — Ты, старик, в следующий раз не ищи его. Я первое время тоже бегал, высунув язык. А утром смотрю — приходит. Тютелька в тютельку, как солдат из увольнения. Черт с тобой тогда, думаю, гуляй, раз время знаешь. Винтовку возьмешь?
