Погребальный зал пропитался запахом слез и вонью от теперь навеки неподвижного тела, покоившегося на пьедестале в каменном гробу. Сотни свечей пугливо подрагивали, отбрасывая тени от того, кто склонился над мёртвой.
Я прошла вперёд. Шлейф юбки с шелестом потащился следом, и Амсет определённо услышал меня, но не подал виду. Его застывшее, подобно камню, лицо было обращено к Анукет.
– Встань, – приказала я.
– Нет, – прорычал он в ответ, сопротивляясь. – Не смей делать этого. Не смей забирать у меня эту боль.
– Она ослабит тебя, Амсет.
Сила вырвалась из моих ладоней и, сползя на пол, медленно потянулась к мужчине, обе руки которого яростно пылали. Но я должна была избавить его от Анукет, иначе это сожаление сломало бы нас. Я должна была – и я сделала это. Я забрала чувства Габриэля – его вину – и похоронила их вместе с телом Анукет. Он знал, что я сделала, и мы оба жили с этим грязным, порочным знанием.
Но боги выше правил, законов и даже чувств.
<p>XXXI</p>Ослабив ворот туники, я завернул за угол и, без конца прокручивая вопрос Осириса, ускорился. Он снова предложил выбор: остаться в Дуате или вернуться на службу к отцу, и я снова ответил:
– Здесь моя жена.
Грёбаная ложь.
Здесь она. Здесь Маат.
Ноги сами несли меня к ней. Я просто нуждался в том, чтобы увидеть её. А потом, ненавидя эти чувства, вернуться в постель к жене и от стыда, в надежде искупить грехи, вылизать её с пяток до шеи.
Просто увидеть.
Просто…
Я замер у входа в её покои и провёл рукой по волосам, чтобы унять волнение.
– Возвращайся к жене и дочери, возвращайся к жене и… Её сладкий стон просочился через не до конца задвинутую плиту и тысячами кинжалов вонзился в мой разум. Я не мог пошевелиться, не мог ни зайти внутрь, ни уйти. Я просто стоял, пока она смеялась и кричала, а когда прислонился ухом к двери, нутро скрутило в порочный узел.
Этот звук… Нельзя было сосчитать, сколько раз я пытался воспроизвести его в своих фантазиях, представлял, как именно она звучит, когда её розовый липкий язык вываливается наружу в поисках члена, когда она двигает бёдрами, потому что ей нужно больше, сильнее. Ей нужно всё.
Это был прислужник. Тенью проникнув внутрь и остановившись за ширмой, я почувствовал человеческую энергию. Не было ничего скучнее смертного в постели, но Маат определённо наслаждалась тем, что он делал своим языком между её ног. Тем, как он это делал, очевидно, осознавая, что отлизывает богине, прекраснейшей из ныне живущих и даже тех, что умудрились умереть.
Сет.
Я ненавидел себя за это.
Я ненавидел нас за это.
Я ненавидел её за этот совсем не удивлённый, затуманенный похотью взгляд, которым она наградила меня, когда я вышел из тени и, отодвинув балдахин, просто уставился на то, как её трахали языком.
