Ясно, что уйти теперь никто не мог, и бунтующая пятерка села на место. А я уже была у стола: мне предстояло первое слово. Не могу сказать, чтобы я оказалась на высоте. Пропали куда-то уверенность и задор. Звуки выходили из горла хриплые и невнятные. «Но это же провал! Для чего же я сидела не разгибаясь в Историческом музее?!» — с ужасом подумала я, взглянула на волновавшуюся за меня Свету и, сделав усилие, постепенно разошлась. В конце вообще все было на высшей ноте:
Я замолчала, а строки Маяковского, казалось, звенели в воздухе. Никто не шевельнулся, но и не захлопал, как в восьмом классе. Кирилл хмуро смотрел поверх меня на доску и что-то соображал.
— Можно задать вопрос? — спросил он.
Я приготовилась, но вопрос был не ко мне.
— Андрей Михайлович! Мы привыкли вам верить: как вы относитесь к Маяковскому?
— С восхищением. Студентом бывал не раз на его выступлениях!
Это было неожиданностью, и Кирилл поперхнулся.
Андрей Михайлович понял его.
с улыбкой прочитал он Брюсова, недавно пройденного нами.
Вот тут раздались хлопки. Начала Соня Ланская, восторженно вскочившая с места, подхватили все. Кирилл был сражен.
Доклады затянулись на два урока. Потом все хором попросили Андрея Михайловича рассказать о выступлениях Маяковского, которые он слышал. Впервые после уроков задержались все без исключения.
Слух о всезнании Андрея Михайловича с новой силой распространился по школе. К нам приходили девятиклассники и выспрашивали подробности. Мой внутренний разлад, возникший в метельный февральский день почти год назад, как-то сам собой кончился. Меня переполняла гордость, радость и еще что-то непонятное, большое, отчего я не могла глубоко вздохнуть. Воздух останавливался где-то в середине груди.
Декабрьская поземка неслась по улице, обвивала колени, забивалась в ботики. До уроков мне нужно было поговорить с Толей о работе моего отряда, и я торопилась, весело обгоняя прохожих. Но что это! Над входом в школу висит флаг с траурным бантом на древке. Странно! Вчера был выходной. Сегодня третье декабря. Дома я ничего не слышала. Радио у нас нет. Отец лежал больным… Всего один день, как оторвалась от жизни, и вот уже…
— Ната! — Бледная Ира ждала меня у раздевалки.
— Что такое? Почему флаг? — затрещала я.
— Киров убит… В ночь с первого на второе…
— Кто?..
— Неизвестно. Вражеская вылазка!
Господи, сколько уже было этих вылазок! Стреляли в Ленина, убили Воровского, Урицкого, еще раньше Баумана. Семнадцать лет всего Советской власти. Еще очень мало, чтобы враги могли успокоиться. Среди трудных и радостных будней до нас то и дело доходили слухи о возможной войне, о нападении на нас. Мы знали о приходе фашистов к власти в Германии, в Италии. Мы должны быть бдительными и стойкими. Враг может ходить среди нас, подосланный контрразведкой.
В зале был большой траурный митинг. На уроки расходились тихо. Никто не вспоминал о сражении за Маяковского. Кирилл молча грыз ногти.
Через два дня железной колонной мы шли на Красную площадь. Мы были полны негодования, ненависти и готовности немедленно начать бой с врагом. Но наше время еще не наступило. До боев оставалось почти семь лет.
…О бунте «пятерки» против Маяковского задним числом узнал Николай Иванович и вызвал нас с Ирой для объяснения.
— Да ничего, все успокоилось, — сказала Ира.
— Понимаете, не такое время, чтобы относиться безмятежно даже к маленькому проступку. Через полгода вы понесете в жизнь то, чему вас учила школа! — волновался Николай Иванович. — Сколько комсомольцев в вашем классе?
— Четырнадцать!
— Меньше половины? Вот что: надо поставить крепкого старосту из комсомольцев!
У нас снова была Люся Кошкина. Жорка заделался директором пионерского театра и с увлечением репетировал роль Фурманова в пьесе «Чапаев». Ира осталась секретарем ячейки, я возилась с пионерами, Ваня с учкомом, Гриша с газетой…
— Может быть, Лилю Рубцову? — перебирала Ира.
— Не потянет! Твое это дело, Ната! — твердо сказал Николай Иванович.
— А отряд? Нет. Не хочу! — решительно восстала я.
Работать в своем классе и постоянно воевать с Блиновым, Сазановым и прочими мне не улыбалось. Тем более что пришлось бы тесно соприкасаться с Андреем Михайловичем. Меня это больше всего страшило… Пионеры — самое милое дело!
— В отряд может пойти Рубцова. Дело не сложное. Здесь важнее!
— Но меня могут не выбрать! — высказала я последнюю надежду.
— А комсомольцы на что?
— Башмаков, например, будет против, сама за себя я тоже говорить не могу, — цеплялась я за любые возможности.
— Брось, Ната, — вмешалась Ира. — Многие некомсомольцы тоже будут за тебя, я знаю!
