Малыши спали. Машка первая почувствовала приход отца, засмеялась, вскочила, вся потянулась к нему. Потом завизжал от радости Мишка. Они сидели у него на руках, в длинных ночных рубашках, и с двух сторон стискивали ручонками его шею.
— Задушите! Тише! Я еще воевать должен! — отбивался он.
— Война на крыше? — пошутила я.
Он спустил детей на пол и, прищурившись, посмотрел на меня.
— А если на самом деле?
— На самом деле ты не можешь!
— Это почему же? Кто сказал, что человек с высшим физико-техническим образованием не может воевать?
— А сердце? — покачала я головой.
— Сердце настоящего патриота всегда достаточно здорово, чтобы отдать жизнь за Родину!
Это были слова из «Очарованной души» Ромена Ролана. Мы недавно читали ее вместе и восхищались. Я поняла намек. Но все же усомнилась:
— Какой же смысл? Ты не обучен!
— Научусь! У меня есть знания. Винтовку я уже за эти дни изучил!
— Ты шутишь или всерьез?
Я повернула его лицо так, чтобы он смотрел мне в глаза.
— Нет, родная! Не шучу! Пойми, только за одну неделю ко мне приходили прощаться перед отправкой на фронт около сотни моих учеников. И все еще идут, идут! А я стою и благословляю их, как поп. Кадила только не хватает! Стыдно! Как хочешь, тридцать четыре года — еще не старость. Что получается? Безусые мальчишки идут воевать, а зрелый муж отсиживается дома?
— Я вижу, ты все решил. Говори, когда? — прошептала я, глядя на него со страхом.
Вот и я солдатка, как Света, как те женщины, что ходят мимо дома.
— В Москве создается народное ополчение. Ну да, как в 1612 и 1812 годах! В него записываются даже старики. Никто не имеет права запретить. Добровольное святое дело! И я вчера записался в нашем районе. Пока мы будем где-то близко. Обучение, формирование и прочее! Я еще сумею повидаться с вами!
Он говорил быстро, решительно, боясь, что я буду возражать, уговаривать. Мы еще не знали друг друга. Плакала мама. Говорила, что его добровольство никому не нужно. Но я знала, что по-другому поступить невозможно в эти дни! Идут на защиту Родины те, кого он воспитывал, был для них примером. Остаться позади он не мог, как и я не могла спокойно смотреть в лицо своим подругам-солдаткам. Нужно как все, а не в особицу!
— И еще я хочу сказать тебе одну важную вещь, — сказал он, вбирая меня бездонным взглядом, как когда-то при нашем первом объяснении в любви в физическом кабинете.
И так же, как тогда, мне показалось, что от меня, как от брошенной в воду щепотки соли, сейчас ничего не останется.
— Что, дорогой? — вздохнув, выговорила я, изо всех сил карабкаясь на поверхность.
— Я подал заявление о приеме в партию!
— А кто рекомендовал?
— Николай Иванович и Антон Васильевич, который каким-то чудом сумел вернуться с Украины. Ты же знаешь, я давно хотел… А сейчас Николай Иванович, узнав, что я иду на фронт, сам предложил. Он уезжает завтра в Пермь готовить место для приема московских школьников. Ты точно решила не ехать?
— Точно. Здесь я буду ближе к тебе. И вообще… Что бы там ни случилось, кроме тебя, у меня никого не будет! Я хочу, чтобы ты знал это!
Только на этом месте, вдруг ослабев, я заплакала. Хорошо, что догадливая Нинка увела малышей на улицу.
Он заехал к нам еще один раз в начале осени. В солдатской одежде, в пилотке, надетой без шика, очень прямо. Смущенно улыбаясь, поставил винтовку у дверей. Да, он слишком штатский, чтобы выглядеть фронтовато в этой форме. Конечно, его дело учить детей, не воевать. Но сейчас не время об этом думать.
Малыши сначала не узнали его. Вытаращив глаза, глядели, как на чужого дядю, а потом будто обмерли. Каждый по-своему. Машка бросилась ему на шею и заплакала.
— Сними, не надо, — просила она сквозь слезы, тыча пальчиком в пилотку.
Растерянный, он снял. Ее тут же подхватил Мишка и нацепил на себя. Вот кто радовался, что папа будет бить фашистов!
Пройдет много лет, и взрослый Мишка напишет:
В нашу жизнь и впрямь пришла беда. Мы больше никогда его не видели…
