В гримерке, где все неловкости, случившиеся перед телекамерой, с облегчением забываются и даже Зюганов мирно беседует с Жириновским, милейшая красотка меня подковырнула: «Ну, как я вас. Вы и слова не смогли сказать». Не смог, потому что был вырублен, не успел. А спросить, стирая грим, спросил:
— Кто вам наплел эту чушь?
— Моя бабушка. Она была народной артисткой еще РСФСР.
— Можно узнать, откуда она такое узнала?
— Конечно. У бабушки был хороший знакомый. И его отец перед смертью поведал обо всем сыну.
— Но от кого обо всем этом узнал сам отец? Служил в органах?
— Да нет. Ему об этом рассказал дворник их дома, попросив никому не говорить. Вы же помните, какие были тогда времена. Но все тайное становится явным.
Какие еще мне были нужны аргументы?
И последняя легенда: многие читатели уверены, будто Юлиан Семенов, отец-прародитель Исаева — Штирлица, и сам был разведчиком. Якобы даже служил когда-то в Германии.
Да, служил, но собственным корреспондентом. Как рассказал мне бывший коллега Юлиана Семеновича журналист Валентин Запевалов, тогда заместитель главного редактора «Гудка», Семенов в конце 1970-х — начале 1980-х несколько лет проработал в Бонне от «Литературной газеты». Много ездил, особенно на север страны, писал о поисках Янтарной комнаты. Он отлично говорил на пушту, но не на немецком. Однако приехал в ФРГ и как человек, талантливый во всем, язык тоже схватил на лету. А попал в страну, для простых советских людей в ту пору закрытую, благодаря своим обширным связям. Выбил финансирование для корреспондентского пункта, поселился в тихом местечке, работал, не чурался пива, шнапса, дружеского общения. Абсолютно не выпендривался, писательством не кичился…
Да, создав свои первые произведения о чекистах еще в 1959-м, был любимцем разведки, имел доступ к архивам, но сам там не был, не служил, не участвовал. Его талант в ином — в воспевании не совсем понятной тогда советскому человеку профессии.
И снова обращусь к любезно предоставленному мне Ольгой Юлиановной Семеновой рассказу об отце:
«Я написала в моей книжке о папе в молодогвардейской серии “ЖЗЛ” и опубликовала его архивы в двухтомнике “Неизвестный Юлиан Семенов” (издательство “Вече”). Но если коротко, то… Папа мне запомнился человеком-оркестром, который создавал вокруг себя атмосферу творчества и праздника. Вставал рано, ложился поздно, был неисправимым трудоголиком.
Говорил, что не отречется ни от одного написанного им слова, и был в этом абсолютно искренен. В отце очень гармонично уживалось на первый взгляд несовместимое и парадоксальное. В его кабинете в правом углу стояла икона Богородицы со Спасителем, а в левом — фотографии Ленина и Дзержинского. Он был крещен русской бабушкой Евдокией Федоровной, не вступил в компартию, но был убежденным социалистом. Увлекательно и серьезно писал о революции, ВЧК, нашей контрразведке, дотошно изучал труды Ленина, а настольной книгой у него была Библия.
Ярый космополит, он проводил долгие месяцы в зарубежных командировках, но мучительно тосковал по русскому языку и ликовал, когда возвращался домой: “Какое счастье, все кругом по-русски говорят!” Убежденный западник, он уважал и ценил наших писателей-деревенщиков и встал на защиту Василия Шукшина, когда того стали травить. Написал прекрасный, на мой взгляд, четырехтомник “Горение” о Ф. Э. Дзержинском и создании ВЧК, гордился добрым к нему отношением Ю. В. Андропова, дружил с В. К. Бояровым и В. И. Кеворковым (известные советские, российские разведчики. —
Все эти факты биографии писателя кажутся противоречивыми лишь на первый взгляд. Дело в том, что отец по-настоящему, не делая различий между происхождением или убеждениями тех или иных исторических персонажей, любил российскую историю. Поэтому, кстати, в своих произведениях о Штирлице — тринадцати романах и одной повести (!) он “дает слово” самым разным персонажам. Так, например, в романе “Бриллианты для диктатуры пролетариата” у него прекрасно и убедительно говорят и чекисты, и аристократы, и белогвардейские журналисты, и “мятущийся” писатель, и даже вороватый ювелир имеет право высказаться.
