Буслаевские дружинники уже сталкивали свой корабль на воду, когда раздался протяжный свист дозорного. Сигнал тревоги мигом прокатился по растянувшемуся на волоке каравану. Купцы, кормчие, кмети, гребцы и слуги торопливо облачались в кольчуги, у кого они имелись, подпоясывались мечами, разбирали копья и топоры, снимали с корабельных бортов щиты.
Из знойного марева степи вынырнули всадники.
Мелькали над высоким травостоем конские шеи и головы, фигуры наездников в островерхих шлемах. У некоторых всадников на шлемах трепетали лисьи хвосты.
Анфиска смотрела на Василия и Худиона, облачающихся в кольчуги.
– Кто эти всадники? – спросила она.
– Половцы, – ответил Худион.
– Дождались напасти, – проворчал Василий и быстро глянул на Анфиску: – Чего стоишь, облачайся в кольчугу! Чаю, не обойдется без сечи.
Анфиска бросилась к своему походному мешку и дрожащими от волнения руками принялась облачаться в воинский наряд. Фома и Пересмета помогали ей.
– На каждого лучника по щитоносцу, – командовал Василий. – Живее, други! Стрелы все берите. Копейщикам держаться купно. Анфиска, отдай свой щит деду Пахому. Он и Яков останутся на ладье, остальные ратники за мной. Живо!
Василий первым спрыгнул с кормы в мелководье у берега. За ним посыпались дружинники, поднимая высокие брызги. Гремели, сталкиваясь, щиты. Чавкала грязь под ногами.
Новгородцы, ощетинившись копьями и прикрывшись щитами, устремились туда, где уже завязывалась битва. Несколько сотен половецких конников с гиканьем неслись на малочисленный отряд вооруженных людей, стоявших заслоном перед конной лавиной.
Между тем гребцы и слуги, не имевшие никакого оружия, продолжали толкать к реке установленные на колодах суда. Еще три ладьи соскользнули в прозрачное лоно реки, их торопливо отводили подальше от берега. Однако большинству насадов грозила печальная участь, как и теснившимся возле корабельных бортов людям.
Появление Василия и всей ватаги крестоносцев было встречено защитниками каравана с воодушевлением. Купцы безоговорочно признали главенство Василия Буслаева, видя грозный блеск у него в очах и спокойную решимость на лицах его удалых дружинников.
Василий быстро перестроил отряд в две шеренги. Впереди он поставил щитоносцев, позади лучников. Двоим воинам Василий велел поджигать траву позади отряда.
Половецкая конница накатывалась с топотом и храпом, с оглушительным визгом наездников. По щитам русичей застучали половецкие стрелы.
Василий отдал команду лучникам и сам поднял свой тугой лук.
Первый же залп оперенных стрел угодил в самую гущу степняков. Заржали раненые лошади. Около десятка половцев свалились с седел в густую траву. Василий вновь отдал команду. Полсотни стрел снова со свистом рассекли воздух.
Степная конница смешалась. Вместе с убитыми всадниками наземь попадали несколько тяжко раненных лошадей, о них спотыкались кони, мчавшиеся следом. Сумятицы добавляли лошади, оставшиеся без седоков и носившиеся взад-вперед.
После третьего залпа лучников Василий сместил свой отряд немного в сторону, открыв взору нападающих степняков полыхающую траву. Пламя быстро расползалось, набирая силу. От струившегося кверху жара плыли очертания людей, лошадей и установленных на катках кораблей.
Половцы повернули назад. В этот миг их накрыл четвертый залп.
Анфиска, выглядывая из-за щита великана Пересметы, приметила одного сердитого степняка, что-то оравшего во все горло и хлеставшего плетью своих же соратников по спинам и головам. Под степняком был очень красивый серый в яблоках конь, который, как и его хозяин, скалил белые зубы и дыбился, сердясь, что прервали его стремительную скачку.
Анфиска подняла лук и прицелилась.
Тонко пропела спущенная тетива. Стрела насквозь пробила шею степняку. Он кувыркнулся из седла, а его горячий жеребец понесся с развевающейся гривой прямо в степь, обгоняя конных половцев и лошадей, оставшихся без наездников.
Сердце Анфиски забилось сильнее от дикой радости. Четыре стрелы она выпустила, но так и не заметила, угодила ли какая-нибудь из них в цель. И лишь пятая стрела у нее на глазах сразила того врага, в какого она и целилась.
Ноги сами понесли Анфиску к тому месту, где свалился с коня сраженный ею половчин.
Он лежал на спине, неловко подвернув под себя левую ногу, его правая рука по-прежнему сжимала плеть. Мертвые раскосые глаза глядели в небо, из открытого рта выбежала тонкая струйка крови.
Вот он – враг, убитый ею! Но вместо торжества в душу Анфиски закралась жалость.
К Чернавке подбежал Фома, схватил ее за руку и потащил за собой.
– Нашла чем любоваться! – процедил он сквозь зубы. – Поганые вон опять разворачиваются для нового натиска. Эти нехристи стреляют метко. Охнуть не успеешь, как получишь стрелу в глаз!
– Это я… я убила его! – запинаясь, лепетала Анфиска. – Пятой стрелой убила!
– Теперь плакать над ним, что ли! – ворчал Фома. – Не дело это, Анфиса, военный строй покидать.