И тут подходит пятисотлетие первого плавания в Индию, совершенного великим первооткрывателем и путешественником Васко да Гамой! Фигура в исторических святцах вполне колумбовского масштаба. Та Эпоха Великих Географических открытий была вообще густа и полна натур одна другой круче.
Наш скульптор, может, и не упал бы на этот вариант, но Португалия находится рядом с Испанией и вообще является почти ее частью. А Васко да Гама там – как у нас Гагарин и Миклухо-Маклай вместе взятые.
Уровень бедности Португалии позволяет России как раз иметь ее за реальный образец своего светлого будущего. Пенсионеры и нахлебники всей Европы норовят жить в Португалии – там все дешево. Перспектива укорениться в нашем радостном завтра усугубила азарт скульптора.
Неликвидная гора цветных и черных металлов со временем стала приводить автора в неистовое раздражение. Причем двукратно: как невтюханная скульптура она уедала самолюбие – а как сумма пропадающих материальных ценностей она ущемляла кошелек.
Гулливеру выписали следующий паспорт. Последовало внедрение нелегала в страну очередного пребывания.
Увы, родственники не опознали вернувшегося с того света дедушку. Приведение ужаснуло потомков, и с помощью заклинаний было извергнуто восвояси. Просторная гавань Лиссабона осталась незамутненной.
– А и как красиво стоял бы в гавани!.. – бурчал и вздыхал скульптор. – Лицом к Америке, через океан показывает, карта в руке… Волны, горы, будущее! Даже лучше, чем на том берегу!
И тут колокол зазвонил над колыбелью трех русских революций. И прежде, чем Собчак пропел трижды, Ленинград отрекся от славного имени вождя мирового пролетариата. Народ вспомнил, что он богоносец, и выкрикнул в цари градооснователя Петра. На картах и зданиях менялись надписи. Вернувшийся к истокам Петербург готовился с государственной помпой праздновать свое трехсотлетие.
– Нарекаю тебя Петром Великим! – сообщил своему незадачливому детищу скульптор, и поехал в Петербург.
Он пожаловался мэру Питера, что тоже всю жизнь мечтал жить здесь, да вот не вышло, не доехал немного. Москва проклятая засасывает, разве это город. Два импозантных мужчины в клетчатых французских пиджаках пригубили бордо и изготовились к взаимным неприятностям.
– Люблю тебя, Петра творенье!.. – разрывался от воодушевления скульптор, показывая слияние своей души с городским пейзажем загребущими взмахами типа снегоуборочной машины.
И подарил мэрии чудесную бронзовую статуэтку – Петр со свитком своего генплана обустройства России стремится меж пушек и парусов в Европу сквозь свеже-прорубленное окно.
Собчак взвешивал в руках – благодарил прочувственно.
– Э! – пренебрежительно отмахивался скульптор от лилипутского Петра, как от надоедливой мухи. – Разве такой масштаб нужен великой северной столице!
Этого лилипута, вкрадчивого лазутчика, он в который уже раз запускал вперед – на разведку. Окучивать грядку.
– На берегу пустынных волн Стоял он, дум великих полн! – напирал творец. – Это самый прекрасный, самый грандиозный город в стране!.. в мире! Это должно быть… величественно!!
Он обменялся с мэром замечаниями о габаритах Медного Всадника и Петропавловского шпиля. Сама собой речь зашла о мерах длины и веса, достойных города. Скульптор утерял на миг самоконтроль и охарактеризовал Петра как Гулливера в мире лилипутов. Он стелился скатертью и пел соловьем. Он сватал свое любимое детище, как отчаявшийся родитель пытается сбыть с рук великовозрастного идиота-сына, которому отказали в руке и сердце все окрестные невесты в здравом рассудке и трезвой памяти.
Превращение Петербурга в город лилипутов Собчаку не понравилось. «Куда лезет палец, сует и оглоблю», – пробормотал под нос изысканный университетский профессор уличную присказку.
Скульптор не к ночи помянул коллегу Шемякина. Собчак изменился в лице. Он с ненавистью цедил и бурчал об уроде-микроцефале, которого по доверчивости приняли в дар от Шемякина. Теперь это доисторическое чудовище, эта помесь макаки с динозавром, где руки и ноги более всего напоминают из садового инвентаря грабли, а голова – теннисный мяч, укоренилось в Петропавловской крепости, и даже ангел на золотом шпиле стал смотреть в другую сторону. По мнению мэра, чудовище как металлическая реинкарнация великого царя подсознательно символизирует безмозглую и уродливую грандиозность и мощь любых русских реформ. Не говоря о глубоко вбитой в рефлексы Шемякина ненависти к российской державности и государственности, воплощаемых для художника в тупом тоталитаризме.
Затронув тему, они посплетничали о памятнике Ка-занове, который Шемякин подарил к юбилею легендарного мужа его родной Венеции. Фотографии статуи на фоне Моста Вздохов у набережной Гран-Канала обошли все газеты. Через месяц, вняв городскому хору, власти задвинули милое сюрреалистическое сооружение в неизвестные дали, и более о его судьбе не знают даже венецианские гиды. Что характерно – ни одна газета не обмолвилась об этом ни словом. Пиар – это наука.
