Действительно, на первый взгляд сложно понять, почему Н. Э. Бредов, неоднократно проявивший себя с наилучшей стороны и как военачальник, и как военный дипломат, доставивший в Крым немалое пополнение, был отставлен Врангелем, прекрасно помнившим, как блестяще показал себя Бредов в должности начдива во время взятия Царицына. Можно предположить, что здесь сыграли свою роль статус подчиненной Бредову группировки и ее численность. Ведь Отдельная Русская Добровольческая армия Н. Э. Бредова на момент прибытия в Крым насчитывала 12,5 тысячи штыков и сабель, а Русская армия П. Н. Врангеля к началу июня 1920 года была лишь вдвое большей —25 тысяч. И Бредов привез с собой из Польши пусть оборванные и изнуренные болезнями, но преданные начальству, закаленные невероятными трудностями и готовые к новым боям войска, приобретшие международную известность, ведь судьбой «бредовцев» занимались дипломаты нескольких стран, на них рассчитывали, их опасались. И главное, его войска имели статус отдельной армии! Все эти факторы, вместе взятые, не могли не беспокоить Врангеля, и, думается, в его армии Николай Эмильевич невольно повторил судьбу М. Г. Дроздовского, тоже яркого «походника», бывшего кумиром для своих войск. Он был вполне намеренно отстранен от реального руководства войсками именно в силу «излишней самостоятельности» и армейского статуса подчиненной ему группы войск. Но если Дроздовского с почетом «спустили» на уровень начдива, то Бредову, в отличие, например, от его подчиненного П. П. Непенина, в Русской армии не досталось даже дивизии. При том, что его родной брат Ф. Э. Бредов занимал должность начальника штаба 2-го армейского корпуса. Конечно же, это делалось с ведома и одобрения Врангеля, который вообще весьма болезненно реагировал на малейший признак «вождизма» в подчиненных ему войсках и намеренно «придерживал» ярких, склонных к самостоятельности командиров (классический пример — его взаимоотношения с Я. А. Слащовым). Эту особенность характера Петра Николаевича подмечали многие мемуаристы; так, Б. А. Штейфон метко сказал о нем, что, «ведя крупную политическую игру, он умел выводить из игры тех, кто казался ему лишним»[442].
Так или иначе, на заключительном этапе Белой борьбы Николаю Эмильевичу проявить себя не было суждено. Судьба 3-го армейского корпуса (бывшей Отдельной Русской Добровольческой армии) оказалась короткой: в середине октября 1920 года он понес огромные потери на Днепре и после отхода в Крым был расформирован, 6-я дивизия передана во 2-й армейский корпус генерал-лейтенанта В. К. Витковского (начальником штаба которого, как упоминалось выше, был брат Н. Э. Бредова Федор Эмильевич), а 7-я дивизия — в Кубанский корпус генерал-лейтенанта М. А. Фостикова (от обеих дивизий оставалось примерно по тысяче человек). А Бредовский поход — единственный поход Гражданской войны, названный в честь его командира, — постепенно оказался заслонен в истории Белого дела другими событиями. Причина этого очевидна, крымская эпопея и эвакуация отодвинули подвиг «бредовцев» на второй план, а скромные, не склонные к самолюбованию мемуары участников похода появились лишь в 1930-х годах. Единственным напоминанием о том, что поход этот действительно был, служила учрежденная 25 февраля 1922 года приказом главнокомандующего Русской армией П. Н. Врангеля № 206 особая награда — крест «За поход отряда генерала Бредова» («В воздаяние верности долгу и понесенных тяжелых трудов и лишений чинами отряда генерала Бредова, с боями пробившимися в студеную зимнюю пору из Тирасполя в Польшу»)[443]. Крест оказался в своем роде уникальным. Это была единственная награда Белого движения, в названии которой упоминалась фамилия конкретного военачальника. Награда была покрыта с обеих сторон белой эмалью с узкой серебряной каймой, посередине креста помещалось изображение опущенного острием книзу меча. На поперечных сторонах награды гравировалась дата «1920», а на обороте размещалась надпись «Верные долгу». Крест носился на бело-сине-красной ленте, левее всех степеней Георгиевского креста, Георгиевской медали, а также знаков за 1-й Кубанский и Екатеринославский походы (то есть расценивался ниже всех этих знаков отличия). Это была последняя награда, которой Н. Э. Бредов удостоился в своей жизни, и единственная, в названии которой упоминалось его собственное имя.
