Узкий стакан опустошен. Подзываю официанта. Прошу принести еще «львиного молока» и обновить блюдо с мезе[280]. Я впервые пью ракы днем. Не дождался вечера — голова раскалывалась от переизбытка мыслей. Порою нужно снимать напряжение примитивными способами. Выпить в одиночестве. Заставить себя расслабиться. Ракы под силу развеять самые тяжелые думы. Терпеть не могу, когда этот турецкий напиток банально называют анисовой водкой. Ракы — это нечто большее. Восточная философия с греческими корнями. «Этот божественный эликсир может превратить любого пьющего в поэта», — говаривал «отец нации» Ататюрк…
Разбавляю ракы водой — белеет, мутнеет, мягчает. Видом напоминает разбавленное молоко. Пью не залпом — смакую мелкими глотками, закусываю дольками дыни, айвы или жирной брынзой. В отличие от многих турок, я не могу совмещать ракы с джаджиком[281]. В желудке тяжелеет…
В мейхане[282] малолюдно. Дым сигарет смешался с ароматом имамбайылды с кухни. По моей просьбе включили диск Ибрагима Татлысеса[283]: проникновенным голосом поет о том, что мне больше всего хотелось бы забыть. Я украдкой смахиваю слезы, кричу официанту: «Эй, кардеш, повтори…» Обезболивающее… Решил напиться вдрызг. Вообще-то я и алкоголь — несовместимый дуэт. Но сегодня мне нужно забыться, потерять управление, заснуть беспробудным сном. Слишком больно находиться сейчас в настоящем.
Не получилось. Достиг точки легкого опьянения и остановился. Зачем пить до беспамятства? От боли? Она и так пройдет. Нужно время. Оказывается, я слишком правильный, даже напиться не могу. Эх…
На сегодня «львиного молока» достаточно. В расцвеченном алкоголем тумане возвращаюсь домой. Зейнеп второй день не звонит… Надо отоспаться после бессонных ночей рядом с выздоравливающей Гюльсюм. Через сорок восемь часов покидаю Стамбул. На время? Теперь сомневаюсь. Отчаяние это или усталость, да какая разница… Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..
Без скандалов, криков, битья посуды. Между нами поселилась тишина. Гнетущая. Не слышно ничего, кроме биения сердец. Уж лучше громкое выяснение отношений, чем такое молчание в тишине. Нам будто нечего сказать друг другу. Слова простыли, эмоции иссякли, голоса отключились. Смотрю ей в глаза и понимаю: мы не изменились. Мы те же. Но между нами словно уменьшилось притяжение. Будто появилось толстое затуманенное стекло. Протираем его. Без толку. Как увидеть друг друга?.. Гюльсюм выписали из больницы. Сейчас она находится в доме родителей Зейнеп, под постоянным присмотром. Я навещаю ее в дневное время, когда Зейнеп в университете. Нам пока не нужно встречаться — зачем? Чтобы осознать оглушающую тишину между нами?..
Бабочка спрашивает, почему я редко прихожу к ней. «Поживи здесь, с нами, ну пожалуйста!» — «Нет, малышка. Как же я оставлю Айдынлыг одну? Она привыкла к своему дому. Да и уезжать мне скоро… Ненадолго… в Баку…» По словам Гюльсюм, Зейнеп часто плачет. «Она говорит, что это слезы радости. Я ведь выздоравливаю… Но в ее слезах вижу одну грусть… Вы что, поругались?» Детей невозможно обмануть. Они легко распознают ложь, хотя и не всегда об этом говорят. «Birtanem[284], мы, взрослые, порой грустим. Это быстро проходит. Ведь у нас есть такие прекрасные создания, как вы. Благодаря детям взрослые продолжают верить в сказку»…
Мы устали. Вот главная причина тишины. Устали от давления обстоятельств. Не знаю, что нам поможет. Отдых? Разговор? Запутался. В одном уверен: мне нужно уехать. Необходимо время. Говорят, оно лечит, а иногда сближает… Звонил шеф. Директор компании, где я работал и, судя по всему, до сих пор работаю. «Возвращайся. Отдохнул, отвлекся, теперь приступай к работе. Я сохранил за тобой место, замену не искал. Приедешь — зарплату твою тоже обсудим». Согласился. Решаю ли я свои проблемы или прячу голову в песок?..
…Одиночество — это факт, которому боишься смотреть в лицо…
В Стамбуле опять метель. За окном возмущается рассерженная зима. Суматошно носится по опустевшему городу, сбрасывает с деревьев, крыш остатки вчерашнего снега. Я прячусь дома, не заперев входной двери. Жду ее. Жду поцелуя перед отъездом.
