Карисса скрывалась на севере Толана, в Сендале, где находилась разрушенная башня ее отца, выходящая прямо на ледник, что прогрызал себе путь с гор прямо в море. Фалькенберг пришел к ней с юга, чтобы предложить любую поддержку, какую она бы пожелала принять. Она встретилась с ним в Кинтаре, на Южном море, и вместе они вернулись в Кэйр Керилл. Там они вволю могли посмеяться над гневными посланиями Совета, полными попреков в ереси и отступничестве. Они наперегонки скакали по пустошам, и она вновь становилась прежней юной Кариссой, скидывая опостылевшую личину. Ночами она была нежной и страстной, и полной удивительного спокойствия.
И вот осенью 1120 года Брион Халдейн отправился на свою последнюю охоту в Кэндор Реа.
—
Фалькенберг преклонил колени у дальней стены собора и перекрестился. Он смотрел во тьму и пытался представить, как будет выглядеть собор святого Георгия поутру, когда здесь соберется толпа, дабы восславить имя Халдейнов. Никто больше не станет молиться за нее, и ему было нечего сказать Богу Халдейнов.
Бог Аламута одобрил бы ее отвагу. Бог часовни Кэйр Керилла почтил бы ее за то, что она в одиночку выступила против Совета и Халдейнов, но Бог Ремутского собора был Богом королей и героев; он не ведал пощады к одиночкам и изгоям. Где-то в глубине души Фалькенберг был верующим человеком, но сейчас не мог придумать, как вымолить у Господа жизнь и душу Кариссы Толанской.
Верно, слова древней песни.
Поморщившись, он поднялся на ноги, вновь перекрестился и двинулся вперед по темному нефу. Каблуки сапог стучали по мраморным плитам.
—
Рывком. Фалькенберг обернулся.
Было нечто необычное в трансепте собора: он ощущал слабый ток Силы сквозь мозаику на полу. Примитивная, необузданная энергия. Он пытался нащупать ее и заранее поднял защиты.
Карисса тут была ни при чем. Это оказалась Сила в чистом виде, источник без точки приложения, без ключа.
— Посмотри на меня!
Голос раздался из-за спины, чуть левее. Фалькенберг обернулся, принимая низкую боевую стойку.
Кинжал тут же лег в левую ладонь. Правую окружило янтарное свечение. Если он успеет ножом отразить первую атаку, то сумеет собрать достаточно силы, чтобы спалить полсобора, обратив его в черное стекло… Вглядевшись во тьму, он узрел перед собой Нигеля Халдейна.
— Фалькенберг. — В голосе принца удивление мешалось с суровой властностью.
Кристиан приветственным жестом вскинул кинжал.
— Рад нашей встрече, Нигель.
Все ощущения Дерини, весь опыт, почерпнутый в Аламуте он пустил на то, чтобы пронзить окружавший их полумрак, но там не было ни души, — кроме герцога Халдейна.
Короткий жест, — и завеса серебристого света окутала Фалькенберга. Столп холодного сияния посреди пустого собора. Ладонь Нигеля Халдейна лежала на рукояти меча.
— Я так и знал, что ты появишься здесь. Зачем она прислала тебя, Фалькенберг? Прикончить меня, пока я молюсь за Келсона? Ведь это твой излюбленный ход — удавка, стилет… и мертвецы в темных переулках. Нынче в Ремуте было довольно смертей. И не ты ли тому виной? — Он обнажил клинок.
Фалькенберг уронил руку, державшую нож.
— Не надо, Нигель. Ты один, и меня не достанешь. Я пришел не за тобой. Я хотел лишь взглянуть на это место и попытаться представить, каким оно будет завтра. И помолиться за нее.
— Ну да, ты же ее любовник… Я полагал, что именно тебе она вложит в руку клинок.
Нигель нахмурился. В серебристом магическом свете лицо Фалькенберга казалось бледным и застывшим; у кого угодно другого подобное выражение он назвал бы отчаянием. Это не было лицо ловкого наемника, которого он помнил по Форсинну. С глухим лязгом меч принца вернулся в ножны.
— И все же странно: историк-Дерини, осужденный как еретик, в главном соборе Гвиннеда молится за колдунью и убийцу.
Фалькенберг устало оперся рукой о спинку скамьи.
