Думая об этом сытом самодовольстве, Визенгрунд понимал, что возвращаться ему незачем. А потом началась война. Поначалу Визенгрунд даже собирался вернуться в Европу и пойти на фронт добровольцем. Война казалась такой близкой, а вмешательство Германии таким справедливым. Он помнил, с каким возмущением он читал о том, что гигантская Российская империя с ее неисчерпаемыми человеческими ресурсами, враждебностью европейскому рационализму и слепой верой в свою миссию напала на почти беззащитную лоскутную Австро-Венгрию – с ее нелепой армией, созданной для парадов и женских сердец, с ее двумя парламентами и императорской семьей, обезумевшей от трагедий и потерь. Но в практических терминах возвращение оказалось довольно сложной задачей; к тому же у него были обязательства перед фондом «Эзра», строившим будущий Технион. Тем временем его соотечественниками была растоптана Бельгия, потом немецкое наступление на Париж захлебнулось в боях на Марне – в потоках крови, потрясавших даже в слухах и туманных газетных сводках, – мираж гигантской русской армии развеялся в болотах Померании, но и турецкая армия трупами осталась под Саракамышем. Привлекаемые запахом крови, ореолом насилия, страхом и эфемерными территориальными приобретениями, всё новые европейские страны вступали в войну. Фронты постепенно стабилизовались, вытянувшись через всю Европу рядами окопов и колючей проволоки. За это время Визенгрунд прошел весь путь от негодования – через желание действовать, возмущение, непонимание, потрясение, ужас – к равнодушию; потом он перестал читать газеты. Где-то там, за морем, миллионы просвещенных людей убивали друг друга без всякой видимой причины, стараясь сделать процесс убийства как можно более рациональным и эффективным, и все больше в этом преуспевали; этому не было конца, но Визенгрунд уже не хотел иметь со всем этим ничего общего.
Не то чтобы раньше у него было много знакомых; в основном это были коллеги, участвовавшие в строительстве и оснащении здания – в большинстве своем значительно старше него. Время от времени он мог выпить с ними чашку арабского кофе, сваренного в песке, в одном из кафе вокруг площади Хамра в нижнем городе или ответить на приглашение и прийти познакомиться с женой и обычно незамужними дочерьми. В такие дни они обсуждали внутреннюю палестинскую политику, требования переселенцев из Восточной Европы, чтобы – вопреки здравому смыслу и отсутствию соответствующих учебников – преподавание в будущем политехническом институте проводилось на иврите, решение профсоюза еврейских учителей бойкотировать еще не открывшийся институт. А еще Визенгрунд старался как можно более любезно раскланиваться с соседями, парикмахером, владельцами кафе и лавок, где он покупал всякие мелочи, не произнося при этом больше трех или четырех слов. Его экономкой была старая йеменская еврейка с темной морщинистой кожей; она приехала в Израиль еще в начале восьмидесятых, а в конце века потеряла мужа. Она плохо слышала, еще хуже говорила на иврите, совсем не знала немецкого, но зато она содержала дом в почти идеальном порядке и ей удавалось покупать все в арабских лавках за полцены.
Впрочем, с началом войны все разговоры стали сводиться к военным действиям и спорам о политической правоте. В северной Франции, Восточной Пруссии, Галиции и Польше шли тяжелые бои. Немецкие и австрийские евреи выступали за Тройственный союз, русские и румынские в большинстве своем – против. Начались даже разговоры о формировании отдельных еврейских частей в составе английской и русской армий, и где-то в Месопотамии уже вели бои наступающие английские войска. Попытка турецкой палестинской армии под командованием Джемаль-паши пересечь Синайский полуостров и атаковать английский корпус в Египте окончилась провалом, и об этом тоже много говорили. Так что постепенно и его узкий круг знакомых стал казаться Визенгрунду избыточным. Он последним уходил из опустевшего здания Техниона – избегая таким образом встреч с коллегами – ходил в дальние незнакомые кафе, выбирал кружные пути домой, ускользая от приветственных окликов знакомых лавочников. Впрочем, строительство остановилось; в руководстве проекта царил хаос, а фонд «Эзра» теперь уже в основном лишь пытался защитить здание от разграбления и наступающей разрухи. Научная жизнь тоже почти полностью остановилась, журналы перестали приходить, материалов не было, никаких общих целей не было тоже. Часто Визенгрунд просто просиживал в пустом здании с романом или томиком стихов до вечера, а потом, оставаясь незамеченным, возвращался домой по темным улицам. Но постепенно и книги, которые он заказывал по почте, тоже перестали приходить, а эхо вселенской бойни докатывалось до Хайфы все чаще и чаще.
