Сказано -- сделано. Вместо хождения на службу он садится вплотную к праздничному ящику коньяка и неделю справляет по себе поминки. А выпив ящик, последнюю бутылку сует в карман, садится в поезд и едет в Москву. К дяде. Плюнув на гордость, он решает обратиться за помощью к великому драматургу и каперангу в отставке своему дяде в третий и последний раз в жизни.
И он вваливается в дядину шикарную квартиру на Кутузовском. И дядя встречает явления племянника-обалдуя с неудовольствием. Потому что такой родственник-недотепа несколько марает его моряцкую репутацию. Помогал ему, помогал, а все без толку...
Племянник снимает шинель, трет лапкой трещащий лоб, получает добрый шлепок по загривку и добрую чарку на опохмел:
-- Ну... как служба идет? Чем порадуешь? Пора и очередное звание получать.
При слове "звание" племянник искажается обликом, приземляется мимо стула, плачет и говорит:
-- Дядя! Ты же знаешь, что я, в общем, не офицер. Я по натуре сугубо штатский человек. Я учился играть на скрипке и окончил музыкальную школу. Я поэт. Я пишу стихи. У меня даже книжку хотели в издательстве принять...
-- что же -- скрипка! -- гремит дядя, человек крупный и удачливый, без сантиментов; набрался душевной грубости у адмиралов.-- РимскийКорсаков тоже был композитор, а какой морской офицер был!
-- Дядя,-- говорит Штейн.-- Я не Римский, а ты не Корсаков. Ему хорошо, он бронзовый памятник. А моих сил больше нет. Если мне дадут капитана третьего ранга, я застрелюсь.
-- Странное отношение к карьере,-- не соглашается дядя.-- А чего ж ты хотел -- сразу прыгнуть в адмиралы? Послужи сначала.
-- Не буду служить! -- буйствует племянник.-- Это ты во всем виноват!
-- Ах ты щенок! -- говорит дядя, каперанг в отставке и великий военно-морской драматург.-- Да если бы не я, ты бы вообще в училище не поступил...
-- Да,-- вопит племянник,-- и был бы счастлив! Это ты -- "кем ты хочешь быть! кем ты хочешь быть!" -- погубил мою жизнь!..
-- ...тебя бы законопатили на Чукотку, там бы ты хлебнул лиха по уши!
-- И прекрасно! на Колыму! и давно бы застрелился и не мучился!
-- Я все для тебя сделал! Чего ты теперь еще от меня хочешь?
Подведя беседу к нужному вопросу, племянник переселяется с пола на стул. И внушает вкрадчиво:
-- Слушай... ты ведь запросто за руку со всеми адмиралами... с нашим командующим...
-- Да уж...-- кивает дядя не без самодовольства.-- Потому что -уважают!
-- Вот. Послушай. Ты бы не мог встретиться с адмиралом Головко, и раз в жизни попросить... если б он подписал... он ведь тебе не откажет...-- И подает дяде заготовленный рапорт об увольнении в запас.
-- Нет,-- говорит дядя.-- С такими просьбами я к нему обращаться не буду. Наши отношения, знаешь, иного рода. Нет. Не стану я его о таком просить.
Штейн принимает позу, по сравнению с которой умирающий лебедь Плисецкой -- это марш энтузиастов. И тихо шепчет:
-- Тогда прощай, дядя... Я тебя любил. Я гордился тобой. Прости, что причиняю вам такое горе... прошу никого не винить...
Выдергивает из брюк ремень и норовит пристроить петлю к оконному карнизу.
-- Прекратить!! -- грохочет кулаком бездушный дядя, солдафон от маринистики.
Тут в комнату впадает его жена, племянникова тетя, которая всю эту душераздирающую сцену подслушивала за дверью, и говорит:
-- Сашенька, есть у тебя душа или нет у тебя души? Ты посмотри -на мальчике ж лица нет. Он же над собой что-то сделает, ты что, не понимаешь?.. Я всегда говорила, что нельзя отдавать мальчика во флот. Все эти твои матросы -- они такие грубые. Они пьют, как биндюжники, они ругаются -- это тихий ужас! Я после них неделю мою квартиру и проветривают от табака и портянок.
-- Моряки не носят портянок!!!
-- Скажите пожалуйста! А что они носят? Это так важно? Или у тебя много племянников?..
-- Не лезь не в свое дело! -- гремит дядя.
-- Это мое дело! -- кричит ему тетя.-- И не смей на меня кричать! Кричи на своих адмиралов, так их ты боишься!
-- Я боюсь?! -- орет дядя.-- Да я -- член правления... кандидат ЦК...
-- Так почему ты не можешь пойти в гости к этому Головко? Он к тебе прислушивается, я же знаю. Они же понимают, что ты умный человек. Что тебе стоит? Ну хорошо -- выпей с ними, посиди, я тебе разрешаю.
-- Никуда не поеду,-- отрубает дядя.
Штейн подставляет стул к своей петли на окне и закрывает глаза.
-- У тебя есть сердце? -- спрашивает тетя.-- Или у тебя нет сердца? Ты посмотри, что делается с ребенком. Если бы я была его министром, так я бы давно отпустила его куда он хочет. Какое море? Только Черное. Мальчику необходимо курортное лечение, это кожа и кости. У него совсем слабые нервы. И вообще ему нисколько не идет эта форма, ты посмотри на него -- и это матрос?..
В конце концов дядя плюет, звонит Головко домой, надевает свою шубу на бобрах, сует в карманы две бутылки армянского коньяка, вызывает из гараж свой персональный ЗиМ и едет к Головко.
