Легионер полностью

В моей палатке горит масляная лампа, при свете которой я пишу эти строки. Лагерь спит. Слышны лишь голоса часовых, бряцание доспехов, когда мимо палатки проходит патруль, всхрапывание коней да отдаленные раскаты хохота – кто-то из солдат решил потратить часы отдыха на игру в кости. Ко всем этим звукам я привык настолько, что не могу представить себе, как еще может звучать ночь.

Я не знаю, для кого я стараюсь сейчас, царапая букву за буквой. Кому нужна эта история? Кому нужно знать, какой путь я прошел, прежде чем ткнуться лицом в сочную зеленую траву посреди бескрайних полей? Все мы лишь пылинки на плаще Вечности. И я не исключение. Так почему так щемит сердце при мысли, что все мои надежды и мечты, все мои поражения и победы сгинут вместе со мной?

Смерть не раз скалилась мне в лицо. И у меня всегда хватало мужества улыбнуться ей в ответ. Но у кого хватит сил улыбнуться, когда в лицо смотрит безвестность? Не смерть, забвение – вот что пугает меня. Поэтому рука, больше привычная к мечу, чем к стиху, с трудом выводит эти строчки. Все мои надежды давно умерли. Кроме одной. Мне хочется верить, что кто-нибудь спустя века прочитает то, что написал я, Тай Валерий Крисп, старший центурион пятой Германской когорты II легиона Августа, в ночь перед своим последним боем.

Я не жду сочувствия. Я хочу лишь, чтобы меня помнили. А также и всех тех, кто сражался со мной бок о бок. Мы не были героями. Но мы тоже заслужили право на память. Хотя бы потому, что были людьми. Так же, как и ты, читающий эти строки.

– Похоже, этот мерзавец кабатчик разбавляет вино ослиной мочой, – Кроха сделал большой глоток и громко рыгнул.

– Не нравится – не пей, – пожал плечами Спевола.

– Помолчал бы. Привык в своей глуши что попало хлебать…

– Ну конечно, а ты ничего, кроме фалернского, не пил… Не смеши. Тебе хоть чистой мочи налей, выпьешь и глазом не моргнешь.

Я лепил хлебные шарики и вполуха слушал, как лениво переругиваются Спевола с Крохой. Кабак, в котором мы сидели, был набит битком – вчера нам выдали жалованье вместе с «гвоздевыми», и сегодня все свободные от караула и работ устремились в поселок, выросший рядом с лагерем, прогуливать честно заработанные денежки. Легионеры, солдаты вспомогательных войск, легионные рабы, девочки, отпущенники-мастеровые, нищие бродяги, вечно вьющиеся вокруг лагерей, как мухи, и прочий сброд – кого здесь только не было. Дым, чад, пьяный смех, стук игральных костей, визгливые крики проституток, брань – у нормального человека башка затрещала бы через пять минут. Но мы привыкли. Для нас такие кабаки, разбросанные на территории канаба [46] , были чуть ли не единственным местом, где мы могли расслабиться и побыть самими собой. Ну, если не считать двух заведений с девочками. Хотя там ничуть не лучше, разве что чад не такой густой.

Грязный до омерзения раб со стуком поставил на стол кувшин с вином. Сцевола кинул ему монету, тот поймал ее на лету, ухмыльнулся, обнажив черные редкие зубы, и убежал к другому столу.

Шел третий год войны. Все надеялись, что он будет последним. Восставшим приходилось нелегко. Дрались они только из-за своего упрямства. Поля не возделывались второй год, и мятежники голодали. В их лагере начались раздоры. Часть предлагала завершить борьбу, часть настаивала на обратном. Вторых с каждым днем становилось все меньше. Мы же не знали недостатка ни в людях, ни в оружии, ни в провизии.