Пазульского сбили с ног и «учили» ружейными прикладами до тех пор, пока тот не потерял сознание. Потом солдат принес ведро воду и окатил Пазульского. Тот открыл глаза, увидел усмехающееся лицо старшего надзирателя, кое-как поднялся, выплюнул несколько выбитых зубов. Спросил — достаточно вежливо, видимо, искренне не понимая причины наказания:
— За что меня этак-то, ваш-бродь?
— А просто так! — хохотнул Назаров. — Настроение у меня нынче такое. Веселое! Да и шапку ты, ублюдок, в следующий раз проворней сымай — для верности, как говорится!
— Во-первых, я не ублюдок, ваш-бродь. Папенька с маменькой в законном браке меня родили. И шапку я снял по уставу — за десять шагов, коли не больше.
— А хотя бы и так! — еще больше развеселился Назаров. — Мне-то что? Не забывай, щенок, кто тут хозяин — и весь разговор. Ну, пшел отсель, а то еще велю добавить!
Пазульский оглянулся: на них смотрел весь тюремный двор.
— Что ж, ваш-бродь, урок я твой запомню, — Пазульский выплюнул под ноги Назарову еще один зуб. — Только и ты запомни, ваш-бродь, что убить мне тебя придется.
— Ой, испугал, сопляк! — насмехался Назаров. — И как же ты меня убьешь?
— Горло перережу. Вот так! — и Пазульский провел по своему горлу пальцем от уха до уха.
— Сие есть публичная угроза смертью чину тюремной администрации, — кивнул Назаров. — И подлежит рассмотрению суду специального трибунала. Ну, а пока дам-ка я тебе сейчас, морда, месяц карцера. И каждый день тебя там навещать стану. Чтоб не скучал, значится. В «холодную» его!
Еще месяц после «холодной» Пазульский отлеживался на нарах, скрипел зубами от боли и молчал. А когда начал потихоньку вставать, к нему подошел один из авторитетных иванов, напомнил про воровской «кодекс»:
— Ты, паря, молод ишшо, но знать должон. Иваны тя к себе приблизили, а ты языком размахался. Ну, перед Назаровым тогда! Да ты помнишь ли? — Громила всмотрелся в опухшее лицо Пазульского. — Может, ты не в себе был опосля прикладов-то? Тогда ничо, ничо, паря! Тогда люди поймут, и словом нечаянным тя попрекать не станут. Наверное…
— Ты про что, уважаемый? — ровно поинтересовался Пазульский. — Никак про то, что я Назарова убить пообещал? Все помню, уважаемый. И слово мое крепкое. Сказал — сделаю!
— Тебе жить! — пожав плечами, сплюнул громила. — Тока и про законы нашенские не забывай. Не сделаешь, как сказано — тебя иваны на сходняке самого на ножи могут поставить. Чтоб люди, стало быть, знали цену слова варнацкого… Дурак ты, паря! Зачем тебе все это? Тут петля, там нож… сказал бы — не помню, мол — и дело в шляпе.
Пазульский промолчал. А на следующий день Херсонский централ был изумлен его дерзким, почти невозможным побегом. Удаль и фарт Пазульского иваны одобряли, а относительно его будущего сомневались: и так, и так не жилец, Пазульский-то… Поймают ведь все равно, рано или поздно. А тюрьма ничего не забывает.
Гулял на свободе Пазульский, действительно, недолго. И через пару месяцев снова был пойман, судим и отправлен обратно в Херсонский централ. Уже потом ушлые уголовники догадались, что Пазульский дал себя поймать. И на судебном следствии, и во время самого процесса даже взял на себя «лишку» в обмен на негласное соглашение: суд должен был послать его отбывать наказание именно в Херсон…
Причина была вот какая: до Пазульского дошли слухи, что старший надзиратель Херсонского централа Назаров собирается в отставку. Здоровье у него было по-прежнему отменным, но случай поставил крест на его карьере: распарившись как-то в баньке, Назаров выдул целый жбан ледяного пива и в результате напрочь потерял голос. Начальство потерпело безголосого надзирателя сколько возможно, потом развело руками — должность зычного голоса требует, а не шипения.
Со дня на день Назаров должен был уйти в отставку, Пазульский, прослышав про это, поспешил за решетку.
Потом его не раз спрашивали: зачем, мол, в тюрьму-то торопился? Назарова на воле сподручнее было даже зарезать. К тому же за убийство партикулярного лица смертной казни не полагалось… Но Пазульский решил выдержать форс, сдержать свое слово там, где его давал — в Херсонском централе… А петля его, по всей видимости, не пугала.
Но это было потом. А пока весь централ, затаив дыхание, ждал развития событий — либо обещанной расправы лихого Пазульского с Назаровым, либо сходняка с ножами за несдержанное слово молодого атамана. И ждал, надо сказать, недолго: несмотря на постоянные обыски, Пазульский нашел-таки возможность сохранить «заточку» и подобраться к Назарову.
Все случилось как по заказу. Расстроенный скорым концом своей карьеры, Назаров в последние дни службы бдительность подрастерял. Да и к стакану стал прикладываться, объясняя товарищам, что на службе не пьет, а только горячим грогом лечится. Пытается голос прежний, стало быть, вернуть. Товарищи с начальством уж и рукой на бедолагу махнули: пусть его!
