– Я не жду вдохновения. Я стою на берегу океана вдохновения. Я пловец. Стоит зазеваться моим надсмотрщикам, и я ныряю в его волны и плаваю, пока меня снова не выволокут на берег. Если бы я мог, я бы плавал, не выходя на сушу, но мне не дают. Стоит мне отплыть подальше от берега, как оказывается, что я так нужен им всем.
– Кому?
– Тем, кто на берегу.
– А ты не пробовал утонуть?
– Ты считаешь, что я буду им нужен мертвым?
– Когда-нибудь ты понадобишься им мертвым.
– Хорошо…. Я попробую…. После. Как ты думаешь, у меня получится что-нибудь?
– Что-нибудь – да.
– А то, чего я хочу?
– Ты сам знаешь ответ на этот вопрос.
– А я успею?
– Если ты тот, кем ты себя сам считаешь, то успеешь все, независимо от того, проживешь ли ты век или только один день. Это все равно.
– Скажи мне хоть что-то, чтобы мне было легче.
– Почему тебе должно быть легче, чем остальным?
– Мне должно быть тяжелее?
– Уже утро. Прощай.
Утро.
– Папка? Что ты делаешь в моей комнате?
Владимир Иванович дернулся, вздрогнул, вырвал листок из начатого им дневника, скомкал и сунул в карман халата.
– Хотел написать тебе записку, но ты пришла сама. Как на улице?
– Так. Прошла. Подышала.
– Прости… что я так выгляжу.
– Ты всегда так выглядишь.
– Знаешь, хочется перемениться. Тебе не хочется иногда перемениться?
– Я уже переменилась, папа. Да. Не смотри на меня… так. Думай, что хочешь.
– Когда я женился на твоей маме, ей было меньше лет, чем тебе сейчас. В твоем возрасте у нее уже был ребенок. Ты. И тебе уже было полтора года.
– Выходит, не дождался ты маменького совершеннолетия? Как хорошо устроился. Пришел из армии, а дочка уже сама на горшок просится.
– Ты чем-то расстроена?
– Ты думаешь, что я тебе это расскажу?
– … не думаю. Но очень хочется.
– Перехочется. Я уже взрослый человек. У меня своя жизнь. Через год я получу диплом. Буду искать работу. Собственно, я уже ее ищу.
– Разве мы не даем тебе учиться?
– Кто это «мы»?
– Я и… мама.
– Разве ты и мама это «мы»?
– А кто же мы?
– Два человека, соединенных вместе общим ребенком, общим имуществом, памятью, привычками. Два человека, которые настолько осточертели друг другу, что не пытаются и не хотят даже ругаться.
– Ты считаешь, что мы должны ругаться?
– Хотя бы ругаться.
– Ты считаешь, что мы с мамой не любим друг друга?
– А ты как считаешь? Раньше мне было тепло от ваших голосов, рук, глаз. Теперь мне холодно. И мне кажется, что нашей маме холодно тоже.
И в этот раз ты появилась вдруг. Ты осталась в аудитории, когда все уже вышли после последней пары. Я складывал разбросанные по столу разрозненные листки и чувствовал на себе тепло твоих глаз. И уже по этому теплу я понял, что это ты. Что с тобой стало? Ты изрядно помолодела за эти несколько дней. Тебе нет еще и двадцати. Юность еще скрывает твое настоящее лицо и подлинную красоту, но глаза уже те. Твои волосы темны, ты изящно одета, в левой ноздре у тебя тоненькое серебряное колечко, на плече маленькая наколка. Теперь это модно? Но что с твоими глазами? Это глаза сумасшедшего, приговоренного к казни, разум к которому возвращается уже на эшафоте. Сейчас. В эту секунду. «Что вы хотели?» – спрашиваю я тебя. Почему-то мне кажется, что я должен говорить тебе «Вы». Ты пытаешься мне что-то ответить, но слова застревают в горле, а глаза молят о пощаде. И тогда ты расстегиваешь платье. Вздрагивает, распадаясь в стороны, небольшая грудь, замирают стройные ноги, покрывается мгновенной испариной живот. Я медленно подхожу, опускаюсь на колени, прижимаюсь к тебе лицом и замираю, закрыв глаза. Все проваливается куда-то, кто-то хватает меня сзади за волосы, перепиливает горло колючей сталью и бросает мою голову назад, за ряды еще хранящих тепло стульев. Раздается гул, и как на фотопластинке начинают проступать лица, фигуры, глаза. Аудитория полна.
Я открываю глаза и вижу, что я все еще неподвижно стою у стола. Ты запахиваешь платье и с рыданьем выскакиваешь в коридор. Это была ты или твой призрак?
