Впрочем, об отсутствии доказательств собственной доблести для посторонних Михаил уже давно не жалел. Пережилось, осталось далеко позади. Все – таки годы, годы и годы…В их ходе в голове многое происходило, переосмыслялось. В результате умерялись претензии, становились более объективными оценки не только чужих поступков, но и своих собственных. А еще с годами делалось все более и более определенным понимание собственной неподготовленности к той жизни, которую условно можно было бы назвать неземной и даже вечной. Уже недолго осталось ждать того момента, когда хочешь – не хочешь, но придется пересечь последний рубеж, а Михаилу все еще было боязно и неприятно представлять себе это. Особенно стыдно было за себя, когда вспоминалось поведение простых крестьян недавнего прошлого, которые спокойно, серьезно, даже, пожалуй, с радостным ожиданием готовились к переходу в мир иной. Они не испытывали ни смятения, ни неприязни к своей смерти. Она им обещала верную встречу со Всевышним Создателем, благой Воле которого они искренне, по-детски, отдавались и покорялись. Они верили, что больших грехов за ними не водилось, а за имевшиеся просили прощения у Господа Бога через своего сельского батюшку и были убеждены, что этого в целом достаточно. Завидная убежденность. Только откуда ее было взять человеку, искушенному культурой, интеллектуальными изысканиями, даже началами эзотерических знаний, а, главное, привыкшему считать, что человеческая жизнь имеет смысл, когда в ней появляется и достигается что-то приятное, даже если он понимает, что появился на свет не по своей воле, а следовательно, и живет для того, чтобы выполнить Волю Создателя относительно себя и как биологического существа и как способного к творчеству работника, сперва раба Божьего, затем Его Сотворца.
Конечно, по зрелому размышлению, походы и творческая работа готовили дух Михаила к пребыванию не только ЗДЕСЬ, но и ТАМ, но ему сколько всего еще не хватало в нужной степени – и терпимости, и бескорыстия, и отрешения от суетных мыслей и дел, и, главное, доброты!
Вот чем он действительно не грешил и не страдал – так это завистью. Должно быть, прежде всего потому, что сознавал – тебе самому Бог дал так много, что завидовать глупо, успевай только применить для благих свершений полученное от Всевышнего. Михаил вполне допускал, что такое чувство закономерно присутствует в каждом. Значит, тем более не имело смысла завидовать, особенно тем, кто преуспел в корыстолюбии, в карьере, во власти и в обогащении. С чувством, которое можно назвать завистью восхищения, можно было относиться только к тем творцам, кого по праву ставишь выше себя, в такой зависти нет греха, есть только стимул к тому, чтобы самому, своими трудами, подняться на уровень этих творцов, а, если Бог даст, то продвинуться дальше их и выше.
Вот с добротой дело обстояло хуже. Без усилий над собой он готов был отдавать свое лишь самым дорогим и близким существам и никогда не расточал своих ресурсов, правда, достаточно скудных, на тех, кто в них нуждался, но не затрагивал в нем глубинных чувств. Совершенно не думая о выгоде, он в своей жизни сделал что-то существенное и хорошее разве что для нескольких незнакомых собак. Попав в бедственное положение среди людей, они выглядели еще более беззащитными и взывающими к состраданию, чем люди – так уж он не раз ощущал. Многолетнее знакомство со своими собаками давно убедило Михаила, что эти существа почти ни в чем не уступают людям и одновременно во многом их превосходят. Тем более драматичной выглядела зависимость собак от человека, лишившего их возможности самостоятельно существовать в условиях цивилизации. Человек прочно забыл, что древний договор между ним и собакой был договором неодинаковых по своей природе, но равноправных существ. Человеку было крайне трудно охотиться без собаки, тогда еще почти волка – несравненного добытчика среди зверей. Собаке же, которая в те времена могла прокормиться самостоятельно, без человека, ужасно хотелось иметь возможность лежать у огня, завороженно глядя на него, а еще греться во время стужи, а огонь умел добывать и поддерживать только человек. С тех пор прошли века и тысячелетия. Люди до неузнаваемости изменили ландшафты и биотопы, подходящие для обитания волков, самих диких волков истребили почти до конца, а собак низвели до рабского положения слуг или игрушек, отобрав у них право полноценно жить и в человеческом обществе, и в природной среде. Спасенные ими с Мариной собаки представлялись им существами, перед которыми человечество находилось в неоплатном долгу и перед которыми за свою людскую породу было неизменно стыдно. О собаках, родившихся, выросших или воспитанных в их семье, они думали и скучали как по своим детям. И сейчас Михаилу тоже страшно не хватало их, а вспоминались они почти так же часто, как Марина.
Да, но с естественно-добровольным творением добра для посторонних людей дело у него обстояло много хуже. И прогресс был невелик.
