Опыт «Симфоний» Белого отразился и в композиции книги «Пепел», где отчетливо прослеживается главная тема, лейтмотив, и — противоборствующая ей; главная побеждает, развивается, разветвляется, осложненная множеством мотивов. «Злое поле», приносящее сорняки или сухое зерно, смерть — тема главная, но ей противостоят гимны торжествующей, плодоносящей земле, свершающей «зеленые молебны», «полевое священнодейство»:
Из этого сложного многоголосья Муни вытягивает одну тему, одну мелодию, повторяя, варьируя ее, многократно усиливая звучание. Для него ключевыми в стихах Андрея Белого становятся слова: «бесплодный пучок колосьев бросит». Колосья в «Пепле» не только бесплодные — грозные, угрожающие жизни:
(«Жизнь», 1906).
Да и коса в руках у Времени — Коса-Смерть:
(«Время». 1909).
И в другом стихотворении «Родина»:
(1908).
Зерно — символ жизни, — не только обречено смерти, но само становится гнездилищем смерти:
Отсюда рукой подать до стихотворения Муни, перевернувшего образ: у него сердце — спелый колос, и едва поспев, созрев, «К земле, костьми обильной, // Ты клонишься, дремля». Это — смерть без воскресения, смерть среди костей, без надежды на чудо.
Муни — в сущности, только начинавший писать, молодой поэт, — ну, представьте, что жизнь Ходасевича оборвалась бы сразу после того, как он написал «Счастливый домик», с Муни так и произошло, — куда безнадежней, трагичней смотрит на будущее человечества: он не видит будущего ни в России, ни у человека, в России живущего.
А в прозе, противореча себе, рисует это будущее естественным и неизбежным, как течение реки. В повести «На крепких местах» книжнику-интеллигенту, нетвердому от сомнений и тревог, противостоит «речной человек». О нем один из героев — Кувшенко, alter ego автора, думает:
А речной человек — он про чудо знает, он чудо чует. Было чудо. Удивился раз навсегда речной человек — и спокоен, и пошел дрова воровать, потому что дрова нужны. И пошел суда чалить и водку пить. И всегда знает и помнит он о чуде…
Не очень доверяет Кувшенко социалистам-революционерам, которые не столько народ любят (а главное — не знают его!), сколько свои мечты и речи о народе, а в речного человека верит: «не ваши элементы, а речной человек все сделает… Когда время придет».
В прозе Муни открывается иным, нежели в стихах. И в этом он не похож на Андрея Белого, повесть которого «Серебряный голубь» вобрала настроения и предчувствия, идеи и образы книги «Пепел», они и написаны одними мазками, сочетаниями слов.
Пепел: Стеклянные рои стрекоз (С. 214).
Серебряный голубь: …в жаре стекленели стрекозиные крылья (С. 216).
Пепел: Иссыхают избы зноем, // Смотрят злым глазком (С. 174).
Серебряный голубь: …ясным зрачком в день косится одноглазый домишко, злым косится зрачком (С. 17).
Пепел: Легкий розовый шиповник (С. 268).
Серебряный голубь: Троицын день обсыпал кусты легкими, розовым шиповниками (С. 17).
Пепел: Дождями простор запылит — // Порыв разгулявшейся стужи// В полях разорвется, как плач… // Вон: — колкие руки подъемлет // Обсвистанный ветром бурьян. // Ликует, танцует… (С. 175–176).
Серебряный голубь: …изморось дышала на него своей пылью; вокруг изморось крутилась — все пространство, <…> казалось, плясало в слезливом ветре; кустики всхлипывали, плясали; докучные стебли плясали тоже; плясала рожь… (С. 43).
Пепел: В желтых клубах душной пыли (С. 177).
Серебряный голубь: …клубами в окна желтая вламывалась пыль (С. 53).
Пепел: Касатка малая взлетит — // И заюлит, и завизжит (С: 211).
Серебряный голубь: Ласточки заюлили неспроста (С. 80).
Пепел: Ласточек семья // Над папертью, визжа, метнулась (С. 216).
Серебряный голубь: Когда провизжит ей ласточка, черными крыльями расстригая воздух…
«Сухорукий бурьян» обернется в повести мещанином— «убивцем» Сухоруковым. В том-то и дело, что и второстепенные, и главные персонажи «Серебряного голубя» жили в книге «Пепел», до поры бессловесные, безымянные. В повести они получат имена, зазвучат голоса, прочертятся лица и характеры. «Калека» — чем не Кудеяров-столяр? В повести о нем сказано: «сам колченогий, хворый, бледный и нос, как у дятла», у него «потухший взгляд», но в то же время «дик и грозен лик столяра». А вот — «Калека»:
