1904 год. Сорокалетний красавец Джордж Эрнест Моррисон, влиятельный корреспондент лондонской газеты «Таймс» в Пекине, слывет самым завидным холостяком иностранцем в Китае. Но сердце Моррисона свободно.Точнее, оно было свободно ровно до тех пор, пока однажды Моррисон не увидел прелестную Мэй Перкинс, единственную дочь калифорнийского миллионера, умницу, красавицу и… настоящую эмансипе.В этот самый миг там, где Великая Китайская стена встречается с морем, вспыхнул бурный, полный страсти и любовного томления, совершенно безумный роман.
Моим родителям
Мисс Перкинс, прелестное создание с лучистым взглядом, приоткрыла рот в похотливой улыбке.
— Знаменитый доктор Моррисон, — промурлыкала она. — Наконец-то мы встретились!
Начало дня нельзя было назвать многообещающим. Джордж Эрнест Моррисон проснулся в заурядном отеле маньчжурского городка Ньючанг, придавленный толстым ватным одеялом и сознанием никчемности своего существования. Снившийся ему всю ночь сладкий щебет птиц в залитом солнцем краю Антиподов[1] сменился жестким свистом хлыстов, обивающих бока лошадей, а хруст эвкалиптовой коры под ногами уступил место громыханию повозок по булыжным мостовым.
Моррисон нехотя открыл глаза. Тут же напомнил о себе ревматизм, и он убрал под одеяло ноющие ноги. За окном открывалось низкое небо цвета ружейного металла. Был последний день февраля 1904 года.
Раздался громкий крик осла. Заплакал ребенок. Тихо выругался мужчина. Моррисон оторвал от подушки голову, еще тяжелую ото сна, и прислушался. Даже после семилетнего пребывания в стране его китайский был далек от совершенства. Но вовсе не требовалось быть гением лингвистики, чтобы распознать брань или возгласы отчаяния. Первые беженцы войны, догадался он.
Вот уже три недели как шла русско-японская война, начавшаяся после внезапного нападения японского флота на русскую эскадру в Порт-Артуре, глубоководной гавани на южной оконечности полуострова Ляодун в Маньчжурии. Эта новость привела Моррисона в восторг. Корреспондент лондонской газеты «Таймс» в Китае и верный сторонник колониализма, Джордж Эрнест Моррисон был убежден, что в интересах Британии — поддержать своего союзника в попытках выдворить Россию из Северного Китая. В телеграммах, отсылаемых в родную газету, он активно агитировал за то, чтобы склонить мировое общественное мнение в пользу Японии.
Однако с началом войны жизнь Моррисона, как ни странно, скатилась в застой. Несколькими месяцами ранее он писал своему редактору в Лондоне, Моберли Беллу, что подумывает покинуть Китай по причине плохого самочувствия. В своих жалобах на здоровье он не постеснялся перечислить все мыслимые недуги, включая артрит, хронический катар и периодические носовые кровотечения как следствие старой раны, едва не стоившей ему жизни, когда он по молодости пытался пересечь пешком Папуа — Новую Гвинею. И вот когда война — его война! — наконец разразилась, Белл поручил освещение конфликта другим сотрудникам, а Моррисону было велено оставаться в Пекине, чтобы отслеживать общую картину и помогать корреспондентам — без угрозы для собственного здоровья и трудоустройства. Как же теперь Моррисон раскаивался в своей минутной слабости, когда ноющие ноги и носовые кровотечения заставили его написать Беллу!
Изнывая от скуки и безделья, Моррисон вырвался из Пекина и приехал в Ньючанг, нейтральный порт на северо-западной оконечности спорного полуострова, в поисках информации и вдохновения. Но за первые два дня не нашел ни того, ни другого, а лишь увидел полчища русских солдат и коварных британских спекулянтов, снабжавших их углем и оружием.
Откинув одеяло, Моррисон потянулся. Его длинные ноги затекли от неудобной позы, в которой пришлось спать на кровати, предназначенной отнюдь не для высокорослых мужчин. С этой проблемой он сталкивался, увы, не в первый раз и считал ее своеобразным символом нынешнего этапа своей жизни.
Затем он откашлялся и позвал своего боя.
Даже в столь ранний час голос Моррисона прозвучал мощно и очень по-мужски. Пепита, испанская сеньорита, его любовница во времена, когда он работал хирургом на рудниках Рио Тинто, как-то сказала, что это голос матадора. Сравнение ему понравилось. В течение нескольких лет после того, как Моррисон покинул Испанию, Пепита продолжала изливать свою неувядающую любовь к нему фиолетовыми чернилами на надушенной бумаге. Он сумел ответить лишь на первое письмо. В последнее время Моррисон уже и не думал о Пепите, но сейчас в памяти вдруг всплыли ее черные благоухающие волосы, гибкая талия, изящные плечи и коричневые, всегда возбужденные соски. Как он ни старался, лицо все-таки вспомнить не удалось, разве что проскальзывали какие-то фрагменты: вспышка улыбки, изогнутая бровь.
В свои сорок два года Моррисон был уже достаточно стар, чтобы знать, насколько быстро огонь страсти превращается в золу, но вместе с тем еще достаточно молод, поскольку не переставал удивляться этому. Пепита завладела его чувствами, как только он выздоровел после Ноэль, парижской гризетки, которая исчезла, прихватив с собой не только его сердце, но еще деньги и самолюбие. Разумеется, были женщины и до них, и немало после. Его недавний роман — с женой британского таможенника из Вэйхайвэя — был относительно спокойным и даже несколько циничным. Давно уже он не испытывал животной привязанности к женщине.
Пепита. Сладкая Пепита…
Скрипнула открывшаяся дверь. С мыслями о Пепите пришлось расстаться.
