Причина переполоха выяснилась быстро. Часовые задержали трех казаков в синих чекменях, высоких меховых папахах и широких, как русская душа, шароварах. Ночные гости норовили прорваться на территорию лагеря, солдаты с трудом сдерживали их, терпеливо дожидаясь появления начальства. Лошади ржали, прижимая уши и раздувая ноздри. Казаки отчаянно ругались.
Увидев офицеров, караульные разом заговорили:
— Вот, вашблагородь, так и прут на рожон, окаянные. Никаких слов не слухают. Не стрелять же в них, право слово.
— Надо будет — выстрелите, — уверил Круглов и стал расспрашивать новоприбывших: — Кто такие?
Пожилой казак лихо спрыгнул на землю, горделиво встал перед нами, будто рисуясь. Вид у него и впрямь был импозантный, гроза степей: широкоплечий, кряжистый, с орлиным носом и страшной косматой бородой. Через восемьдесят лет его потомки будут распугивать парижан и введут всемирную моду на «бистро», а пока что такие, как он, держат нашу границу, наводят шороху в степи ну и периодически бунтуют, как же без этого. Казачья философия неволю и утеснение прав не признает.
— Донцы мы, — начал объяснять пожилой казак, очевидно бывший в троице за старшего. — От полковника Кабыздохова присланы с донесением.
— Как, говоришь, зовут полковника? — Я не сдержал улыбки.
— Кабыздохов его зовут, Илья Лукич, — терпеливо повторил казак.
Похоже, ему было не привыкать к такой реакции окружающих на фамилию его начальства.
— А сам кто таков будешь?
— А я буду сотником евонным, Федькой Вырви-глаз.
— Ну и фамилии у вас, братцы, — ухмыльнулся Круглов. — Кабыздохов, Вырвиглаз…
Казак снова стоически перенес веселье окружающих.
— Фамилии как фамилии, не хуже других будут, — не без гордости ответил он. — Вы меня лучше к старшому отведите.
— Барон, проводите? — обратился ко мне Круглов.
— Так точно, господин капитан. Ступай за мной, — велел я Федьке.
Казак послушно пошел, ведя коня в поводу.
— Хто тут за главного?! — поинтересовался Федька, когда мы оказались возле штабного шатра. — Сделай милость, добрый человек, скажи, чтоб мне не опозориться.
Он высморкался и деликатно вытер руку об штанину.
— Лейб-гвардии подполковник Измайловского полка Густав фон Бирон, — сказал я.
— Немец, значит? — уточнил казак.
— Немец, — подтвердил я. — А что, не нравится?
— Да мне как-то все равно. Лишь бы сурьезный да толковый был, — пожал плечами сотник.
Ему и впрямь было все равно, кто и какой нации. Казачество — известный котел, переплавивший уйму народов.
— Не волнуйся, толковей некуда, — заверил я.
— Слушай, а что это за мундир на вас надет непонятный? Сразу и не признаешь. Мы поначалу думали: ляхи или цесарцы здесь лагерем стали.
— Откуда ж им тут взяться?
— Леший их знает! В степи всякое быть может. Дюже сумневались: наши чи не наши.
— Наши, — засмеялся я. — Реформа сейчас в армии, сплошные перемены. Скоро всю армию переоденем в новые мундиры. Они удобней старых.
— Казачкам моим куда проще. В мундиры наряжаться несподручно, в любой секунд надо в седле быть. Не до мундиров нам…
— Ничего, и для вас что-нибудь придумаем.
— Ну-ну, — покачал головой сотник. — Придумаете что-то на нашу голову.
Похоже, он скептически отнесся к моему сообщению.
Мы зашли в шатер. Успевший одеться и причесаться Бирон встретил казака настороженным взором.
— Ваше превосходительство, я к вам от казачков пожаловал. Мы туточки стоим, недалече, в количестве трех полков. Уже цельную неделю с места не двигались. Приказано к вашему деташементу присоединиться. Так что принимайте православное воинство. Вместе поедем татарву лупить.
— Три полка, — задумчиво произнес Бирон. — Это сколько, выходит, у вас сабель?
— Тыщи полторы, не больше, — доложил казак. — Да вы не сумлевайтесь. Хучь и немного нас, но все сабли вострые, кровушку пролить басурманскую горазды.
— Тогда скачи обратно, передай, что жду господ полковников у себя в шатре поутру для выработки совместного плана действий. До Азова, стало быть, вместе будем продвигаться. Да, и скажи еще своим: пусть смотрят, чтобы порядок был! Здесь не казачья вольница, а регулярная армия, — повелительно рыкнул Бирон.
— Эвона какой здоровый да голосистый! — поцокал языком Федька, когда мы вышли из шатра. — В такого стреляй — не промахнешься.
— Типун тебе на язык! — замахнулся я на него.
— Та я ж шуткую, — захохотал Вырвиглаз. — Нехай ваш полковник живет хучь сто лет да в ус не дует.
