…Итак, головой не двигать, смотреть только перед собой, не улыбаться. Что делать, если в затылке зачешется, не сказано. То ли терпеть, то ли все-таки реагировать. А может, разрешения спросить?
Утром ему передали приказ зайти в «секретную» комнату. Ради чего, понятно, умолчали, «марсианин» же рассудил, что наверняка приползла еще какая-то отставшая по дороге бумага по будущей командировке. Ошибся! Распоряжение пришло, но не ему, а старшому. В чем суть, оберфёнрих распространяться не стал. Усадил на стул, предварительно убедившись, что на лицо не падают тени – и принялся черкать по бумаге карандашом.
Впрочем, чтобы понять смысл происходящего, особого ума не требовалось.
– Клоуна из меня делаете?
Секретчик на миг задумался, поправил очки.
– Если пожелаете. Высокий узкий лоб, румянец. Брови приподняты, изогнуты и утолщены. Губы тонкие, чистый тон лица. Но могу и омолодить: тоже чистый тон, губы яркие, но маленькие, брови подводим, но делаем менее заметными, смягчаем. И – только естественные тона.
Карандаш между тем продолжал летать по бумаге. Оберфёнрих работал вдумчиво, явно со знанием дела. Обстоятельный парень! Вчера они вместе поднялись в воздух, ненадолго и не слишком высоко. Смотреть после этого на будущего офицера было просто приятно. Ходячее счастье с окулярами на носу.
– А я думал, гримированные шпионы только в кино встречаются. Заметят же!
Оберфёнрих повертел карандаш в руках, чуть прищурился.
– Не заметят, господин шеф-пилот – при условии, если вы будете четко соблюдать инструкции. Кстати, с сегодняшнего дня вам запрещено бриться. То есть, подбородок можно, а верхнюю губу нет. Приклеенные усы и в самом деле могут распознать. А-а… А можно вас о ранце спросить? У меня допуск есть, я вам показывал.
Лейхтвейс с трудом сдержал улыбку.
– Спрашивайте, конечно.
Вчера вечером они с Цаплей пили чай в ее маленьком домике. Сама и пригласила. Говорили о чем угодно, только не о работе. Неле рассказывала о том, как выступала на первенстве Германии по легкой атлетике, и как снималась в фильме «Олимпия», понятно, в массовке, в толпе, заполнившей огромное поле берлинского Олимпийского стадиона. А Лейхтвейсу и поделиться было нечем. О покинутой Родине говорить не хотелось, а в Германии ничего интересного он так и не увидел. Мог и сам на экран попасть – звали! – да не попал. «Марсианину» даже подумалось, что если вычесть работу, никакой жизни у него нет, даже личной. Слегка огорчился – и спел напарнику про Трансвааль. «…Молитесь, женщины, за нас, за наших сыновей». Неле искренне восхитилась. Оказывается, ее дед, офицер имперской армии, воевал за буров, только не в Трансваале, а в Оранжевой республике. Тесен мир!
А потом спели вместе:
– Ну, в целом готово, – рассудил секретчик, дослушав рассказ о полетах на больших высотах, отчего-то очень его интересовавших. – Только, господин Таубе, пока не двигайтесь. Еще пару минут.
Из кармана кителя была извлечена небольшая, меньше ладони, фотография. Оберфёнрих взял ее в руку, взглянул, затем повертел из стороны в сторону. Затем, удовлетворенно кивнув, встал.
– Где-то так. Прошу взглянуть!
Лейхтвейс не без опаски подошел ближе, взял альбом. Почему-то вспомнилось слышанное еще в школе. Последователи Пророка запрещают рисовать человека, ибо ночью образ покинет бумажный лист и явится к художнику, дабы тот наделил его душой.
– Это не я, – не без облегчения констатировал он, взглянув на рисунок. Секретчик блеснул стеклышками.
– Вы! Не сомневайтесь.
…Лет двадцать пять или даже больше. Морщина на лбу, складки у губ, тяжелые роговые очки. Усы почти как у фюрера, только чуть побольше. И еще нечто, словами не передаваемое.
Он – и не он. Причем не слишком приятный «не он». Сам Лейхтвейс с таким общаться бы не спешил.
– Значит, дежурный паспорт, – констатировал он, отдавая альбом. – Надеюсь, речь менять не придется? На всякий случай: кроме «хоха», могу и по-берлински.
Оберфёнрих изумленно моргнул.
– Дежурный паспорт? Первый раз слышу, господин Таубе. А-а… А что это такое?
Секретчик! И не обидишься даже.
– С речью поработать придется, – рассудил парень, не меняя выражения лица. – Русский акцент у вас слишком заметен.
«Трансвааль, Трансвааль, страна моя…»
– Навязываться не смею, – молвил Америго Канди, держа соломенную шляпу на весу. – Еще раз хочу сказать, синьор Руффо, что соболезную не только от своего имени, но и от всех интерно. К сожалению, даже сейчас вас видеть запретили. Подеста заявил, что у вас и так хватает забот. Но я решил все-таки зайти.
Князь кивнул, подумал немного и наполнил одну из пустых рюмок.
– Хорошо, что пришли. Садитесь. Помянем!
То, что в покое его не оставят, Дикобраз узнал от хозяина гостиницы, явившегося, дабы вручить траурную креповую повязку и черный галстук. Обычай! Придут многие, и если синьор постоялец желает…
