Недоумение, выразившееся на лице Брауна, вряд ли могло ускользнуть от членов суда, но если это и случилось, следующая реплика Брауна рассеяла сомнения:
— Мне думается, что я не дам показаний против себя, или кого-нибудь другого, если продолжу, поскольку к сдаче корабля это никакого отношения не имеет.
— Вас никто ни в чем не обвиняет, — вмешался помощник судьи-адвоката, — так что вы не можете дать показаний против себя.
— Это так. Пока не обвиняет, — отпарировал боцман, — но здесь не сказано, какое отношение имеет наш переход в Бастию к гибели «Сибиллы» или суду над мистером Рэймиджем. Так же никто не может обещать, что меня не притянут к ответу потом.
— Продолжай давать показания, парень, — нетерпеливо воскликнул Краучер, — если будешь говорить правду, тебе нечего бояться.
Браун описал путешествие в Бастию, закончив рассказ словами: «Ну вот и все, что я могу сказать».
Капитан Краучер посмотрел на него.
— Это решать нам. По ходу дела, у меня нет вопросов. Желает ли кто-нибудь из членов трибунала задать вопрос свидетелю?
— Где находился мистер Рэймидж когда отдал приказ очистить корабль? — раздался голос Ферриса.
— На коечной сетке у бизань-вант правого борта, — ответил Браун. — Оттуда он переговаривался с французами. Я подумал тогда, что он совсем сошел с ума, так подставляясь, прошу прощения, сэр, поскольку помимо прочего, если бы его подстрелили, принимать командование опять пришлось бы мне!
Рэймидж подумал, что Феррису не стоит рассчитывать оказаться в любимчиках у Краучера после окончания трибунала — Феррис явно желал подчеркнуть факт, что Рэймидж не отсиживался где-нибудь, боясь попасть под выстрел.
— Еще вопросы? — поинтересовался Краучер тоном, отбивающем охоту открывать рот. — Хорошо. Подозреваемый может приступить к перекрестному допросу свидетеля.
Все, что мог сказать Рэймидж сейчас, стало бы лишь парафразом бесхитростного и правдивого рассказа Брауна.
— У меня нет вопросов, сэр.
— Так-так, хорошо. Барроу, зачитайте вслух показания свидетеля.
Только в одном случае Браун перебил читавшего, чтобы сделать поправку, и касалась она записи, что Рэймидж «выглядел плохо».
— Я сказал: «Очень плохо», — воинственно заявил боцман. — Не надо пропускать мои слова!
— Хорошо, подождите секунду, — сказал Барроу, берясь за перо.
Едва он собрался продолжить чтение, как Браун сказал:
— Прочитайте-ка еще раз последний кусок, чтобы я убедился, что вы записали правильно!
Такое недоверие покоробило Барроу, но ему ничего не оставалось, как снова водрузить очки на нос и перечитать текст.
— Вот теперь верно. Продолжайте, мистер казначей, — заявил Браун, давая понять, что казначеям не стоит доверять.
Когда Барроу закончил, Брауну разрешили покинуть зал суда, куда был приглашен следующий свидетель.
Мэттью Ллойд, помощник плотника, вошел в каюту и остановился точно там, куда указывал палец помощника судьи-адвоката. Он был таким же тощим, как доски, которые так часто пилил и строгал, лицо его, длинное и узкое, казалось старательно вырезанным из куска мелковолокнистого красного дерева. Когда Ллойд отвечал на формальные вопросы Барроу о своем имени, должности и местонахождении накануне событий, голос его звучал отчетливо, он ронял слова, будто забивал один за другим плотницкие гвозди. Говоря о полученных в бою повреждениях, свидетель делал это с такой тщательностью, словно отбирал куски дерева, необходимые для выполнения тонкой работы в каюте капитана. Ответы его были столь же скрупулезными. Нет, ему не известно точно, сколько ядер попало в корпус, так как пока он заделывал одну пробоину, появлялись другие. Нет, ему не известно, каким именно залпом был убит капитан, но полагает, что пятым. Да, он делал замер уровня воды в трюме, когда погиб капитан Леттс, и там было три фута воды. С этого времени вода прибывала со скоростью примерно один дюйм в минуту. Нет, он не замерял по часам, пояснил Ллойд Краучеру, но за пятнадцать минут вода поднялась на фут.
