— Эй, двуногий, ты чего? — встревоженно пискнул у меня в голове Фырк. — Собрался медитировать прямо на операции? Ты в своем уме⁈
Я не ответил.
Вместо этого я сконцентрировался и начал пропускать через металл зажима тончайшую, как паутинка, струйку своей целительной энергии.
Не мощный поток, способный заживлять раны, а едва ощутимый, вибрирующий импульс. Энергетический щуп.
Зажим в моей руке перестал быть просто куском металла. Он стал продолжением моих нервных окончаний.
Я медленно, миллиметр за миллиметром, ввел его в рану и начал прикасаться самым кончиком к поверхности поджелудочной железы.
— Что он, черт возьми, делает? — шепотом спросила одна из медсестер.
— ТИХО! — рявкнул Шаповалов. — Не мешать!
Каждое прикосновение к здоровой ткани отдавалось в моей руке ровным, спокойным, «теплым» резонансом. Я чувствовал структуру органа, его плотность, его жизнь.
Касание. Ровный отклик. Сдвиг на миллиметр. Снова касание.
И вдруг… другое ощущение. Резонанс стал плотнее, «холоднее», как будто мой энергетический щуп наткнулся на крошечный, твердый узелок под самой поверхностью ткани. Инородное тело.
— Здесь, — прошептал я, не открывая глаз, удерживая кончик зажима на этой точке. — На сантиметр глубже от поверхности. Два миллиметра левее от кончика моего зажима. Размер… не больше пяти-шести миллиметров. Она здесь.
Я открыл глаза. В операционной стояла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция. Все смотрели то на меня, то на кончик моего зажима, замершего на, казалось бы, абсолютно здоровой ткани.
Шаповалов секунду смотрел на кончик моего зажима, потом на меня, потом снова на зажим. В его глазах отражалась отчаянная решимость человека, который ставит все на одну карту.
— Артем, держите глюкозу наготове, — скомандовал он анестезиологу. — Режу.
Он решительно взял в руки микроскопический скальпель. Надрез был крошечным, всего несколько миллиметров. Осторожно, слой за слоем, разводя ткани, он пошел вглубь, точно к той точке, где замер мой инструмент.
И вот…
— Вижу! — выдохнул он. — Крошечный, плотный узелок, с рисовое зерно. Как… как ты, черт возьми, его нашел?
— Потом расскажу, — пробормотал я, чувствуя, как от дикого напряжения и такого необычного использования «Искры» у меня начинает кружиться голова. Я выкачал из себя всю «Искру». Тело покрылось холодным потом.
— Ого! — искренне восхитился у меня в голове Фырк. — Двуногий, да ты просто скрытый гений! Ты же только что изобрел новый диагностический метод! «Искру» в щуп превратил! Это же надо было такое придумать!
Шаповалов работал быстро и точно, как автомат. Через минуту второй узелок был извлечен из тканей и отправлен на срочный анализ.
— Инсулинома подтверждена! — раздался через десять минут торжествующий голос из динамика лаборатории.
— Зашиваем, — коротко скомандовал Шаповалов. — Две из двух. Неплохо для первого раза, Разумовский. Очень неплохо.
В ординаторской после операции царила странная, почти благоговейная тишина. Величко и Фролов смотрели на меня так, будто я только что на их глазах левитировал под потолком. Даже Борисова, которая делала вид, что увлечена чтением, то и дело бросала на меня быстрые, изучающие взгляды. Видимо известия бежали впереди нас.
Шаповалов молча достал из шкафчика бутылку с холодной водой и налил два полных стакана.
— Держи, — он протянул один мне.
Я с благодарностью принял стакан и сделал большой глоток. Горло пересохло от напряжения. Голова кружилась до сих пор.
Он сел напротив и долго, очень долго смотрел на меня.
— Разумовский, — наконец произнес он, и в его голосе не было и тени сарказма. — Я не знаю, как ты это делаешь. И, наверное, даже не хочу знать. Но пока ты работаешь в моем отделении… делай это почаще.
Он помолчал, сделал еще глоток.
— И… спасибо. За Кулагина.
— Он поправится, — уверенно сказал я.
— Если не будет послеоперационных осложнений, через неделю пойдет домой. К своему внуку, — он кивнул.
— Вот и славно, — пробормотал у меня в голове Фырк, который уже успел устроиться на моем плече. — А теперь, двуногий, когда мы одни, объясни мне по-человечески — как ты додумался «Искру» через эту дурацкую железку пропускать? Это же гениально!
Я только усмехнулся про себя. А что мне еще оставалось делать? Когда тебя припирают к стенке, мозг начинает выдавать самые нестандартные решения.
— Ладно, — Шаповалов встал. — Иди, отдыхай. Ты заслужил. Завтра — обычные, скучные операции. И, Разумовский? Постарайся больше таких фокусов при всех не выкидывать. А то нас с тобой в колдовстве обвинят, а мне еще пенсию в этой больнице получать.
Он вышел, оставив меня наедине со своими мыслями. И с Фырком, который все никак не мог успокоиться.
— Нет, ты серьезно! Ты точно гений, двуногий! «Искра»-диагностика! Да это же прорыв! Революция в медицине! Тебе за это Нобелевскую премию дадут! Хотя, стоп, здесь же нет никакой Нобелевской премии… Ну, какую-нибудь местную, Императорскую, точно дадут!
День выдался длинным. Очень длинным. Но Кулагин будет жить. И это было единственное, что имело сейчас значение.
