— Итак, — я откинулся на спинку дивана, устраиваясь поудобнее. — Ты говорила, что готова рассказать о себе.
— Да, пожалуй, ты заслужил, — Шипа грациозно взлетела с подлокотника и начала медленно кружить по комнате, ее полупрозрачный силуэт оставлял в воздухе едва заметный, мерцающий шлейф. — Я дух этой больницы. Точнее, один из духов-хранителей.
Я замер, переваривая информацию.
— Один из?
— Конечно. В каждой крупной больнице, в каждом месте, где переплетаются жизни и смерти, есть такие, как я. Мы… как бы это объяснить на вашем примитивном языке… Мы часть самого здания, его душа. Появляемся, когда место достаточно долго пропитывается сильными эмоциями — болью, надеждой, отчаянием, радостью исцеления.
Я слушал внимательно. Это было оно. Объяснение, которое я так долго искал. Это объясняло существование Фырка. Он был духом Муромской больницы.
— Наш долг — помогать целителям. Мы буквально не можем НЕ помогать, — Шипа легко приземлилась на полированный журнальный столик, не издав ни звука. — Это заложено в самую нашу природу. Но есть одно «но» — мы можем выбирать, кому помогать. Создавать связь. Или не выбирать никого.
— И ты выбрала второй вариант?
— Именно! — она довольно мурлыкнула, и звук этот прозвучал не в воздухе, а прямо у меня в голове. — Уже почти двести лет я свободна как ветер. Никаких обязательств, никакой ответственности. Красота!
— Но почему? Разве помогать — не твое главное предназначение?
Ее изумрудные глаза на мгновение сверкнули холодным огнем.
— Не твое дело, двуногий. У меня свои причины.
Я не стал настаивать. За ее резкостью явно скрывалась какая-то старая боль, и лезть туда было бы верхом глупости.
— Но ты меня заинтересовал, — продолжила она уже более спокойным тоном. — Живой человек, который меня видит! За все эти годы — впервые! Думаю, это из-за твоего бурундука. Связь с одним духом открывает и обостряет восприятие к другим.
— Логично. И что теперь?
— А теперь мне скучно, — Шипа грациозно потянулась, выгибая свою призрачную спину. — Поэтому я буду ходить за тобой хвостом. Посмотрю, что ты за фрукт такой. Но сразу предупреждаю, привязываться не собираюсь — это всегда заканчивается болью расставания. Люди смертны, а мы вечны.
В ее бархатном голосе на последней фразе промелькнула отчетливая, едва уловимая тень старой, глубоко спрятанной печали.
— Кстати, ты умеешь сканировать пациентов изнутри? Как Фырк?
— Ты же не мой хозяин, двуногий, — фыркнула она, и ее аристократическая надменность тут же вернулась. — Какая разница, что я умею?
— Почему все фамильяры такие вредные? — пробормотал я себе под нос.
— Потому что можем себе это позволить, — самодовольно ответила Шипа, снова устраиваясь у меня на плече.
Я вышел из комнаты отдыха в поисках Харламова — нужно было обсудить послеоперационное ведение барона и заполнить необходимые протоколы.
Владимирская больница, со своими бесконечными, гулкими переходами и одинаковыми дверьми, оказалась настоящим лабиринтом.
— Направо, — подсказала Шипа, бесшумно летящая рядом. — Я чувствую его противную, самодовольную ауру.
Свернув за угол, я увидел их — магистр Харламов и молодой человек лет тридцати стояли у огромного панорамного окна в конце коридора. Расстояние было приличным, слов не разобрать, но язык тела говорил сам за себя.
Молодой человек был бледен как полотно. Его руки мелко дрожали, он то и дело проводил ладонью по лицу. Харламов что-то говорил ему, отрывисто жестикулируя, и по его позе было ясно, что это не дружеская беседа, а строгий выговор.
— Это Альберт, сын барона, — прошептала Шипа у меня в голове. — Милый мальчик, но совершенно слабохарактерный.
— Я в курсе, сталкивались, — кивнул я.
Внезапно все встало на свои места. Приступ барона, его срочная, экстренная госпитализация… Альберт. Он что-то сделал — или, наоборот, не сделал — что и спровоцировало этот смертельный криз.
В этот момент Альберт поднял голову, и наши взгляды встретились через весь коридор.
В его глазах я прочитал целую гамму эмоций — страх, всепоглощающее чувство вины и… отчаянную благодарность. Он едва заметно, почти судорожно, кивнул мне.
Я понял — он благодарил не только за спасение отца, но и за то, что я избавил его от последствий его собственной ошибки.
Спокойно кивнул в ответ. Мы поняли друг друга без слов. Думаю, конфликт с ним был улажен, а он навсегда запомнит этот урок.
Харламов проследил за взглядом Альберта и увидел меня. Его лицо мгновенно сменило выражение с раздраженно-отеческого на официальное и непроницаемое.
— Разумовский! Вы что-то хотели? — подошел он ко мне.
— Обсудить послеоперационное ведение и заполнить документы, — ответил я, подходя ближе.
— Идите отдыхайте! — он замахал руками с преувеличенной заботой. — Мы все сделаем сами! Вы и так достаточно потрудились!
— Нет, я заполню все лично, — твердо сказал я. — Это моя операция, моя ответственность.
Доверять заполнение протокола Харламову было бы верхом наивности.
Во-первых, он был моим ассистентом, и этот факт, унизительный для Магистра, он наверняка постарается максимально размыть и завуалировать в официальных бумагах.
