Мир вокруг исчез, сменившись привычной, объемной картиной внутреннего устройства человека. Я видел медленные, тяжелые удары сердца, вялую перистальтику кишечника.
Я пропустил свой мысленный взор сквозь ребра, погружаясь в легочную ткань. Левое легкое было чистым, ровно-розовым, его альвеолы спокойно расширялись и сжимались. А вот правое…
Фырк был прав.
Его нижняя доля выглядела иначе. Ткань здесь была уплотнена, отечна и пропитана жидкостью, словно губка, которую окунули в воду. Очаг воспаления пульсировал тусклым, багровым светом на фоне здоровой ткани. Картина была кристально ясной.
Я отключил Сонар и убрал руку.
— У вас бронхит, — сообщил я пациенту, откладывая бланк с направлением на УЗИ почек. — Никаких камней там и близко нет. Сейчас выпишу антибиотики, и через неделю будете как новенький.
Пока я выписывал рецепт, Фырк спрыгнул с полки и бесшумно устроился на краю моего стола, болтая лапками.
— Слушай, двуногий, а твоя медсестра, эта Яна… она на тебя как-то странно смотрит.
— Как это — странно? — мысленно ответил я, не отрываясь от заполнения бланка.
— Ну, знаешь… Влюбленными глазами. С обожанием, как на икону. Неужели не замечал?
Я искоса покосился на Яну. Она как раз сортировала карточки пациентов, но ее взгляд был украдкой направлен в мою сторону. Когда наши глаза встретились, она тут же густо покраснела и, смутившись, отвернулась, уронив стопку бумаг.
Вот только поклонниц на работе мне не хватало. Лишние проблемы, лишние сплетни.
— Да пусть смотрит, бедняжка. Мне-то что с того?
'Ну как же! — хихикнул Фырк. — А что, неплохо бы гарем завести! Одна у тебя уже есть — эта твоя Вероника. Вторая вот, Яна, уже на подходе. Может, еще кто подтянется, если постараешься…
— Не собираюсь я никакой гарем заводить, — мысленно отрезал я. — Мне и одних отношений вполне достаточно.
Чем спокойнее, тем лучше. Вероника… она все, что мне сейчас нужно. Красивая, умная, страстная, а главное — понимающая. С ней не нужно играть в игры. Чего еще желать?
В столовой, пахнущей кислой капустой и компотом, я встретил Славика. Уставший терапевт, увидев меня, тут же вскочил из-за своего столика и, схватив поднос, подсел ко мне. Вид у него был крайне взволнованный.
— Илья! Хорошо, что я тебя встретил! — выпалил он, едва опустившись на стул. — Ну что там? С моим испытанием? Шаповалов что-нибудь решил? Ты говорил с ним?
— Пока не знаю, Слава, — честно ответил я, отодвигая несъедобного вида котлету. — Я же только сегодня вернулся, сам видишь, какой аврал. Еще не успел с ним толком поговорить.
— Понимаю, — Славик заметно поник. — Просто… жду не дождусь. Жена уже всю плешь проела — когда, мол, тебя переведут, когда зарплата вырастет…
— Я поговорю с ним сегодня же. Обещаю узнать и сразу тебе сообщить, — заверил я его. — Терпение, Славик. В нашем деле без него никуда. Все будет хорошо.
— Надеюсь, — он тяжело вздохнул, без всякого аппетита ковыряя вилкой в тарелке. — Я очень на это надеюсь.
Зал заседаний Владимирского отделения Гильдии Целителей наконец опустел. Остались только двое — Магистр Аркадий Платонович Журавлев и его коллега, Алексей Петрович Воронцов.
— Ну что, коллега, — Журавлев с удовлетворением откинулся в своем массивном кресле. — Довольны результатом нашего небольшого спектакля?
— В целом да, — Воронцов налил себе стакан воды из графина. — Хотя должен признать, этот Разумовский — крепкий орешек. Не испугался, не прогнулся.
Они вели себя как равные, что со стороны могло бы показаться странным — формально Журавлев, как глава отделения, стоял на несколько ступеней выше.
Но оба знали, что это не так.
Оба они были винтиками в куда более сложной машине, подчиняясь одному и тому же человеку в столице и выполняя разные, но одинаково важные функции. Здесь они были партнерами.
— Я уже спустил официальную директиву в Муром, — сообщил Журавлев, барабаня пальцами по полированной поверхности стола. — Подмастерью Разумовскому категорически запрещено проведение самостоятельных оперативных вмешательств. Только в качестве ассистента и только под непосредственным контролем лекаря рангом не ниже Целителя третьего класса.
Воронцов задумчиво покачал головой.
— Боюсь, это не поможет. Он найдет способ обойти этот запрет. Придумает какую-нибудь «уникальную диагностическую процедуру» или «малоинвазивное вмешательство», которое не подпадает под определение операции. Он слишком умен и изворотлив.
— Посмотрим, — усмехнулся Журавлев. — Это не столько запрет, сколько проверка. У меня в Муроме есть свои люди. Они следят и за главврачом, и за всей администрацией больницы.
— И?
— И если Разумовский нарушит директиву, у нас будет официальный, железобетонный повод для более жестких мер. Вплоть до полного аннулирования лицензии. А если подчинится… что ж, значит, он не так уж и неуправляем. Значит, его можно контролировать.
— Хитро, — с неохотой признал Воронцов.
— Я не зря занимаю свой пост, Алексей Петрович, — Журавлев медленно поднялся. — Так что следите за развитием событий. И держите меня в курсе. Барон рано или поздно остынет, а вот Гильдия ничего не забывает.
