Она вспомнила другой артефакт, который ей дал покровитель — тонкое серебряное кольцо, которое она теперь не снимала. Именно оно спасло ее во время допроса у следователя Мышкина, позволив врать, глядя ему прямо в глаза, без малейших колебаний ауры.
Старик определенно знал толк в полезных вещах.
Файловая система Шаповалова, вопреки ее ожиданиям, оказалась на удивление хорошо организованной. Папки, подпапки, все рассортировано по годам и категориям. Она быстро нашла нужный раздел — «Личные дела сотрудников».
«Зашифровано магической печатью Гильдии,» — отметила она, увидев светящийся символ замка на папке. Но черный кристалл, лежавший на системном блоке, снова коротко мигнул, и защита пала, как карточный домик.
«Разумовский И. Г._Академический_архив»
Алина дважды кликнула на файл. Документ открылся, и она, затаив дыхание, начала читать.
С каждой новой строчкой ее глаза расширялись, а брови ползли все выше.
«Не может быть,» — прошептала она, прикрывая рот рукой, чтобы не вскрикнуть. — «Это же… это же…»
В деле действительно были документы из Владимирской имперской академии. Но не только. Были и другие бумаги. Старые. Очень старые.
С печатями и гербами, которых она никогда не видела. И фотография…
«Невозможно,» — выдохнула она, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. — «Как… как такое вообще возможно?»
Тихий, почти неслышный стук в дверь заставил Алину вздрогнуть так, что она едва не выронила мышку.
«Кто там, черт возьми, в такое время?»
Стук нерешительно повторился.
— Войдите! — крикнула она, стараясь придать своему голосу спокойную, деловую интонацию.
Дверь медленно приоткрылась, и в щели показалась растрепанная голова Яны Смирновой — той самой медсестры из первички. Робкая, уставшая, с красными от бессонной ночи глазами.
— Простите, пожалуйста… — начала она виноватым шепотом. — А Илья Григорьевич случайно не здесь? Я хотела ему кое-что сказать…
«Смирнова,» — мысленно процедила Алина, чувствуя, как волна раздражения поднимается изнутри. — «Эта влюбленная дурочка, что вечно крутится вокруг Разумовского, как пчела над медом.»
— Его здесь нет, — резко, почти грубо, ответила она. — Проваливай. Я занята.
Но Яна не ушла. Ее взгляд, полный тревоги, скользнул через плечо Алины и замер на экране монитора. На том самом месте, где было открыто личное дело.
— А что… что вы делаете за компьютером Игоря Степановича? — в голосе Яны, до этого робком, появились совершенно новые, стальные нотки подозрения. — И почему вы смотрите личное дело Ильи Григорьевича?..
Повисла напряженная, густая тишина. Алина чувствовала, как кровь стучит в висках, а пульс учащается. Ее поймали. На горячем.
Я сидел у палаты Ашота, листая старый медицинский журнал, но мысли были далеко. Я ждал, когда последний звук, последний шаг затихнет в гулких коридорах.
Когда больница окончательно превратится в спящее царство, хранящее в своих стенах сотни чужих снов, болей и надежд.
Глубокая ночь.
Больница, наконец, угомонилась, погрузившись в беспокойную, неглубокую дремоту. Дневная какофония из криков, стонов и суетливых шагов сменилась тихим, почти медитативным гулом — мерным шипением аппаратов ИВЛ, редким писком кардиомониторов и шелестом крахмальных халатов дежурных медсестер, которые бесшумными, призрачными фигурами скользили по полутемным коридорам.
— Пора, — Фырк спрыгнул с подоконника в реанимации, где мы провели последние несколько часов в молчаливом ожидании. — Пойдем. Я покажу тебе место, где все началось.
Он повел меня по пустынным, гулким коридорам, но не к выходу, а вглубь, в старое, давно заброшенное крыло больницы. Здесь почти никто не бывал — помещения использовались как склады для списанной мебели или вовсе стояли запертыми.
Воздух стал холоднее, пахло пылью, старым деревом и едва уловимым, въевшимся в стены запахом формалина.
— Куда мы идем? — спросил я шепотом, и мой голос эхом отразился от высоких, обшарпанных стен.
— На старую кафедру патологической анатомии, — ответил Фырк, и его голос в моей голове звучал иначе — тише, глубже, серьезнее. — Ее закрыли лет двадцать назад, когда построили новый морг в современном корпусе.
Пока мы шли по темному, заваленному всяким хламом коридору, он начал свой рассказ.
— Я давно живу, двуногий. Очень давно. Сотни лет. У меня было много партнеров — так я вас, целителей, называю. Первый был очень сильный маг. Он не нашел меня, он меня пробудил. Дал мне сознание, форму, научил многому из того, что я знаю. Но он был злой человек. Жестокий. И он использовал меня для очень плохих дел, о которых я не хочу вспоминать. Когда он умер, я поклялся себе, что больше никогда не буду чьим-то рабом. Я буду сам выбирать, с кем работать.
Мы спустились по старой, скрипучей лестнице в полуподвальное помещение. Здесь было еще холоднее, а запах формалина стал почти осязаемым.
