— Михаил Степанович, — его голос стал тихим, почти вкрадчивым, что было гораздо страшнее крика. — Чем больше людей посвящено в тайну, тем менее надежным становится все предприятие. Это аксиома. А нам категорически нельзя, чтобы эта информация всплыла раньше времени.
— Я понимаю, но тогда… — начал было Бурцев.
— И не рассказать ей тоже было нельзя, — перебил Каганович, резко разворачиваясь к помощнику. — Я знаю. Нужно, чтобы объект контролировали и прикрывали. Ты же знаешь этих провинциальных выскочек. Особенно сейчас, когда над этим несчастным Муромом сгущается слишком много туч.
Комната отдыха хирургического отделения больше напоминала чулан, в который наспех запихнули старый, продавленный дерматиновый диван, шаткое кресло и вечно урчащую кофеварку.
Но после трех сложнейших операций подряд даже этот тесный, пропахший кофе закуток казался настоящим раем. Я рухнул на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет и требует отдыха.
Артем устроился в кресле напротив, вытянув длинные ноги. Шаповалов, отказавшись садиться, прислонился к стене у дверного косяка, задумчиво потирая переносицу.
Некоторое время мы молчали, слушая лишь мерное гудение кофеварки и пытаясь переварить события последних, бесконечных часов.
— Знаешь, Илья, — наконец подал голос Артем, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло и устало. — Я все прокручиваю в голове операцию Яны. Спленэктомия. Семь минут. В условиях практически нулевой видимости и массивной кровопотери. Я не понимаю, как ты нашел ножку селезенки. Наощупь, вслепую.
Он медленно покачал головой, глядя на меня с искренним, профессиональным недоумением.
— Это не просто «хорошие навыки». Это какой-то совершенно другой уровень пространственного мышления. Анатомический атлас в голове, который работает в трехмерном режиме. Откуда это у тебя?
«Из прошлой жизни, приятель, где не было „Сонара“, а были только руки, знания и сотни вскрытых животов», — пронеслась в голове мысль.
— Повезло с учителями во время практики, — сказал я вслух. — Нас заставляли препарировать на трупах до тех пор, пока топография органов не начинала сниться по ночам. Плюс много читал.
— И гениальный фамильяр! — тут же встрял у меня в голове Фырк. — Про фамильяра-то забыл! Я же тебе подсвечивал, куда зажим ставить! Вся слава тебе, а я тут в тени, понимаешь ли!
— Дело даже не в руках, — вмешался Шаповалов. Он отлепился от стены и подошел к столу, наливая себе чашку черного, как нефть, кофе. — Руки можно натренировать. А вот голову — нет. Я про Ашота. Про артерию Адамкевича.
Он сделал глоток и посмотрел на меня уже без тени сарказма.
— Понимаешь, в чем проблема… Мы все попали в ловушку очевидного. Черепно-мозговая травма, судороги — наш мозг тут же пошел по ложному следу: отек, повторная гематома, инфекция. Это называется туннельное мышление, профессиональная деформация. Мы лечили голову. А ты… ты сумел отбросить очевидное и посмотреть на всю систему целиком. Связать несвязуемое: сломанное ребро и эпилептический статус. Чтобы построить такую цепочку, нужен не просто опыт. Нужно совершенно иное качество мышления. Аналитическое, а не шаблонное.
Искренность в его голосе была абсолютной, неподдельной. Без тени сарказма, без привычной язвительности. Он говорил прямо, как мужчина говорит с мужчиной, признавая его превосходство.
И знаете что? Это было в тысячу раз приятнее.
Теперь и в другом мире, в другом теле, это было мое признание. Заслуженное. Выстраданное. И оттого — особенно ценное. И это было только началом.
— Ого! Старый ворчун рассыпается в комплиментах! — присвистнул Фырк. — Двуногий, запиши этот день в календаре! Кажется, лед тронулся!
«Да он уже давно тронулся, пушистый», — мысленно усмехнулся я. Настроение хотя бы немного поднялось. Но мысли о том, что Яна и Ашот в коме так и не покидали.
— Проверить бы пациентов, — сказал я, с усилием поднимаясь с дивана. — Хочу лично убедиться, что все стабильно.
— Идем вместе, — Шаповалов, допив свой кофе, решительно поставил чашку на стол. — Работа проделана великолепная, нужно её закрепить.
Реанимация встретила нас своей привычной, гнетущей симфонией — мерным шипением аппаратов ИВЛ и монотонным писком кардиомониторов.
Ашот лежал в первой палате, опутанный проводами и трубками. Его лицо так и оставалось синюшным, могучая грудная клетка поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.
Я проверил дренажи — и в грудной клетке, и в голове было чисто, без примесей свежей крови. Показатели на мониторах радовали глаз: давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два удара в минуту, сатурация девяносто семь процентов. Идеально.
— Положительная динамика очевидна, — констатировал Шаповалов, заглядывая мне через плечо. На его лице было выражение глубокого профессионального удовлетворения. — Думаю, дня через три можно будет выводить его из медикаментозной комы и переводить в обычную палату.
