Она была настолько плотной, что я услышал, как пластиковая ручка, выпав из ослабевших пальцев Артема, со стуком ударилась об пол. Шаповалов, до этого сидевший ссутулившись, медленно выпрямился, его лицо окаменело.
— «Эгиду»? — переспросил он так тихо, что это прозвучало громче крика. — Разумовский, ты предлагаешь использовать алхимический нейроблокатор четвертого порядка? Это же почти боевое заклинание, запечатанное в ампулу! Его используют в редких случаях!
Он знает. Конечно, он знает.
Мастер старой школы, он наверняка читал о нем в закрытых отчетах Гильдии. Он прекрасно понимает, что именно я предлагаю.
— Верно, — подтвердил я, не отводя взгляда.
— Зачем такие крайности? — Шаповалов нахмурился, в его голосе прозвучало откровенное недоумение. — Пациент медикаментозно успокоен. Он стабилен. Мы никуда не спешим.
Я откинулся на спинку стула и посмотрел ему прямо в глаза, переводя разговор из плоскости медицины в плоскость политики и… справедливости.
— Мы-то не спешим. А вот полиция — очень даже. Капитан Громов ждет признательные показания. Без них все наше дело по Ашоту развалится.
Шаповалов несколько секунд молчал, сопоставляя факты.
— И при чем тут «Эгида»?
На моем лице появилась холодная, хищная усмешка.
— Побочный эффект, Мастер Шаповалов, хоть и выглядит жутко, но он полностью контролируемый и обратимый, — детально и хладнокровно объяснил я, видя, что они готовы слушать. — Препарат действует ровно восемь часов, плюс-минус тридцать минут, потом метаболизируется печенью и выводится без последствий.
Шаповалов смотрел на меня, не мигая, и я видел, как в его умных, усталых глазах медленно складывается мозаика. В них разгоралось шокированное понимание.
— Ты хочешь… — начал он, но осекся.
— Я хочу стабилизировать его центральную нервную систему перед началом агрессивной иммуносупрессивной терапии, — закончил я его мысль, формулируя ее в рамках безупречного медицинского протокола. — А тот факт, что в процессе этой стабилизации он окажется в состоянии полной беспомощности и будет вынужден выслушать некоторые неприятные для себя вещи, — это всего лишь… терапевтический аспект. Полностью легальный и медицински обоснованный рычаг давления.
— Ого! — мысленно присвистнул Фырк. — Двуногий, да ты не просто лекарь, ты стратег уровня «Бог»! Использовать побочку как инструмент для допроса под видом лечения — это же гениально! Цинично, но гениально!
Шаповалов молчал долгих десять секунд, обдумывая услышанное. На его лице отражалась целая гамма эмоций: шок, недоверие, затем мрачное, почти брезгливое уважение.
— Нормально, — наконец выдохнул он. — На грани. Но нормально. С точки зрения здоровья мы ему не вредим, а то что он немного испугается, так ему это даже на пользу пойдет. Вон какой переполох его люди в больнице устроили.
— Да, всё в рамках протокола и медицинской этики, — спокойно добавил я. — Препарат показан при его состоянии для предотвращения неврологических осложнений васкулита. А то, что у него есть такая специфическая побочка, — не моя вина. Я просто использую все доступные инструменты для комплексного лечения пациента.
Я превращал лекарство в оружие. И часть меня прекрасно понимала, насколько это скользкий и опасный путь.
Шаповалов медленно встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Затем остановился у двери.
— Как знаешь, Разумовский. Ты лечащий лекарь, тебе и принимать решение. Я в это лезть не буду.
Он уже взялся за ручку двери, но обернулся и добавил:
— Но с диагнозом — поздравляю. Блестящая работа. Такого я еще не видел.
Дверь за Шаповаловым тихо закрылась, оставив нас с Артемом вдвоем. Я ожидал от него вопросов, сомнений, может быть, даже упреков. Но Артем молчал, задумчиво глядя на стол. Затем он медленно поднял на меня глаза, и я увидел в них не страх или осуждение, а что-то совсем другое. Странную смесь восхищения и азарта.
— Илья… — начал он тихо, но в его голосе звенел металл. — А ведь это гениально.
Я удивленно поднял бровь.
— Ты о чем?
— Об этом, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылся Шаповалов. — Об «Эгиде». Я сначала подумал, ты спятил. А потом до меня дошло. Этот Мкртчян… его же никто достать не может. Конкуренты боятся, полиция смотрит сквозь пальцы. Он неприкасаемый. А ты нашел способ загнать его в угол, используя абсолютно легальную медицинскую процедуру.
Он усмехнулся — жесткой, злой усмешкой человека, который тоже устал от бессилия системы.
— Это даже изящнее, чем просто свернуть ему шею. Никаких следов, никаких улик. Только лекарь и пациент. Блестяще.
Я готовился защищать свой план, спорить, убеждать. А вместо этого нашел не просто помощника, а полноценного соучастника.
— Мне нужен твой контроль над его жизненными показателями, — сказал я, возвращаясь в деловое русло. — Когда «Эгида» подействует, она может угнетать дыхательный центр. Я должен быть уверен, что он в полной безопасности, пока… будет думать.
