Рука Ашота сжала мою с такой силой, что я услышал, как хрустнули мои собственные кости. Это было не просто сжатие. Это был один долгий, яростный, судорожный спазм чистой ненависти. Его глаза, до этого полные отчаяния, вспыхнули огнем.
— Ого! — мысленно прокомментировал Фырк. — Кажется, это однозначное «да»! Он тебе сейчас руку сломает!
— Ты знаешь кого-то из нападавших в лицо? Можешь опознать?
Еще одно уверенное, сильное сжатие. Отлично. У нас есть свидетель, способный дать показания.
— Их было больше трех?
Одно сжатие.
— Больше пяти?
Два сжатия.
Значит, от трех до пяти. Соберем максимум информации для Громова.
— Они использовали оружие?
Одно сжатие.
Я получил все, что нужно. Более чем достаточно. Теперь у Громова будет, с чем работать. И у меня тоже.
— Спасибо, друг, — я успокаивающе похлопал его по руке. — Я все понял. Мы их достанем.
Ашот закрыл глаза, измученный, но с тенью удовлетворения на лице. Справедливость начала свой путь.
В палату ворвалась запыхавшаяся медсестра:
— Господин лекарь Разумовский! Там Мкртчяну резко стало хуже! Приступ какой-то! Срочно требуют!
При имени Мкртчяна глаза Ашота наполнились таким первобытным ужасом и ненавистью, что медсестра инстинктивно отступила на шаг.
— Спокойно, друг, — я сжал его руку. — Твоего обидчика тоже настигла беда. Он при смерти. Но я его вылечу.
Ашот дернулся, его глаза расширились от возмущения. Он замычал, пытаясь вырвать руку и что-то сказать.
— Опаньки! — мысленно прокомментировал Фырк. — Кажется, твой друг не в восторге от идеи спасать своего палача! Кто бы мог подумать!
Черт. Я должен ему объяснить. Сейчас. Иначе он решит, что я его предал.
— Я знаю, что ты чувствуешь. Но послушай — я вылечу его не из благородства. Я вылечу его, чтобы он встал перед тобой на колени и молил о прощении. Чтобы он лично возместил весь ущерб. Чтобы он публично признал свою вину. Мертвый он тебе не поможет. Мертвый просто исчезнет. А живой — заплатит по полной. Доверься мне.
Я должен заставить его увидеть разницу между местью и справедливостью. Месть — это просто убить. Справедливость — это заставить врага признать свое поражение и заплатить по счетам.
Ашот долго смотрел мне в глаза, и в его взгляде боролась ненависть и зарождающееся понимание. Наконец, он медленно разжал руку.
— Я скоро вернусь. Отдыхай.
Анна Витальевна Кобрук, Игнат Семенович Киселев и Игорь Степанович Шаповалов стояли у стойки регистрации в гудящем, как растревоженный улей, холле больницы.
Хаос после снятия блокады был организованным — телефоны разрывались, персонал спешил на свои посты, но общее чувство облегчения витало в воздухе. Кобрук, как командир в штабе, четко и властно отдавала распоряжения по телефону, возвращая больницу в рабочее русло.
— … да, Марья Ивановна, можете вызывать свою смену. Оцепление полностью снято… Нет, все в порядке… Да, есть тут у нас один Подмастерье… Разумовский, ага… разрулил…
Шаповалов, стоявший рядом, повесил трубку своего аппарата и мрачно покачал головой.
— Знаете, коллеги, — сказал он, обращаясь скорее в пустоту, чем к кому-то конкретно. — Этот парень за одно утро делает для репутации и безопасности этой больницы больше, чем весь наш административный аппарат вместе с Гильдией вместе взятые.
— Кстати, о нем, — Киселев, который до этого молча наблюдал за суетой, хитро ухмыльнулся. — Что там с его внеочередным присвоением ранга? Документы мы отправили уже давно. Из Владимира должны же были уже ответить.
Вопрос Киселева повис в воздухе. Только что разрешился один кризис, силовой. Но теперь на горизонте маячил другой — бюрократический, политический. И он мог оказаться не менее опасным.
Кобрук помрачнела.
— Завернули.
— Что⁈ — Шаповалов чуть не уронил телефонную трубку, которую как раз собирался повесить. — Кто посмел⁈
— Журавлев. Из Владимира. Козел старый! — в голосе Кобрук зазвенела сталь. — Написал официальный отказ. Недостаточно оснований для экстренной процедуры, требуется еще как минимум год стажа по регламенту.
— Да он просто завидует! — взорвался Шаповалов. — Боится конкуренции! Разумовский за месяц сделал для медицины больше, чем этот бюрократ за десять лет! Да он сегодня в одиночку целую банду разогнал, черт возьми! Какие еще ему нужны основания⁈
— А те, кто прислал нам ту… особую информацию про Разумовского, — Киселев понизил голос до шепота, оглядываясь по сторонам, — они в курсе этого решения?
Шаповалов и Кобрук мгновенно замолчали.
— Пока нет, — на губах Кобрук появилась хитрая, хищная улыбка. — Я еще не успела их оповестить. Но скоро они будут в курсе. Очень скоро. И очень, очень подробно.
Молодой сержант полиции сидел на лавочке в пустынном городском парке. День был ясным, но вдруг со стороны реки на город наползла одинокая, тяжелая туча.
Она медленно, как дирижабль, заслонила солнце, и на яркую зелень газонов и блестящую плитку аллей легла внезапная, гнетущая тень.
Стало холоднее. Деревья, еще минуту назад казавшиеся приветливыми, превратились в безмолвных, темных стражей.
