На этот раз реб Лонцано посмотрел на Роба и улыбнулся. Тревоги на его лице больше не было.
– Это еврейский мальчик. Мы подъезжаем к Бейбурту.
В деревушке не насчитывалось и сотни жителей, из них примерно треть составляли евреи. Жили они за мощной высокой стеной, врезавшейся в склон горы. Когда путники подъехали к воротам, те были уже открыты. За ними ворота сразу затворили и заперли, и, спешившись, Роб со спутниками оказался под защитой гостеприимного еврейского квартала.
– Шалом, – приветствовал их, ничуть не удивившись гостям, бейбуртский рабейну. Он был невысокого роста – отлично смотрелся бы верхом на осле. У него была густая широкая борода, а уголки рта задумчиво опущены.
– Шалом алейхем, – ответил ему Лонцано.
Роб еще в Трявне узнал об установленном среди евреев обычае привечать путешествующих, но сейчас он впервые испытал его действие на себе. Мальчишки сразу увели их ослов и мула – почистить, покормить, поставить в стойла. Другие ребятишки собрали фляги путников – вымыть и наполнить свежей пресной водой из деревенского колодца. Женщины принесли влажные полотенца, чтобы гости могли обтереть дорожную пыль с лица и рук, а потом их повели за стол, где ожидали свежие лепешки, похлебка, вино. После обеда они проследовали с мужчинами деревни в синагогу на вечернюю молитву – маарив. Помолившись, сели побеседовать с рабейну и несколькими уважаемыми членами общины.
– Твое лицо мне знакомо, разве не так? – обратился рабейну к Лонцано.
– Мне уже приходилось пользоваться гостеприимством в вашем селе. Шесть лет назад я был здесь с братом Авраамом и нашим блаженной памяти отцом, Эзрой бен Лавелем. Отец покинул нас четыре года назад: случайно порезал руку, порез воспалился и отравил его кровь. Такова была воля Всевышнего.
– Да почиет он с миром, – произнес рабейну, кивнув, и тяжело вздохнул.
Седой еврей, почесав подбородок, вступил в беседу:
– А меня ты часом не припоминаешь? Йоселе бен Самуил из Бейбурта. Я гостил у твоей семьи в Маскате, весной как раз тому было десять лет. Привозил груз медного колчедана, в нашем караване было сорок три верблюда. И твой дядюшка… Иссахар? Он помог мне продать руду плавильщику и закупить груз морских губок на обратную дорогу, я их потом с большой выгодой продал.
– Дядя Иеиль, – улыбнулся Лонцано. – Иеиль бен Иссахар.
– Точно, Иеиль! Его звали Иеиль. Он в добром здравии?
– Когда я уезжал из Маската, он был вполне здоров.
– Ладно, – вмешался рабейну. – На дороге в Эрзерум бесчинствуют разбойники-турки, чтоб их чума забрала, чтоб их на каждом шагу преследовали сплошные несчастья! Они убивают путников, назначают за них выкуп, какой им вздумается. Вам надо обойти их стороной, по узкой тропе, что ведет через самые высокие горы. С дороги вы не собьетесь – вас проводит один из наших юношей.
Вот почему на следующее утро их ослы вскоре после выезда из Бейбурта свернули с проезжей дороги и зашагали по каменистой тропке, местами сужавшейся до двух-трех шагов, а дальше разверзались глубокие пропасти. Проводник не покинул их, пока они снова не выбрались на проезжую дорогу.
Следующую ночь они провели уже в Каракозе, где проживало чуть больше десятка еврейских семей – процветающие купцы, находившиеся под покровительством сильного и воинственного местного вождя Али уль-Хамида. Замок Хамида, выстроенный в форме семиугольника, смотрел на город с вершины горы. Он чем-то напоминал боевой корабль, перенесенный на сушу и лишенный мачт. Воду в крепость доставляли на ослах из города, а там емкости всегда были полны до краев на случай осады. В обмен на защиту со стороны Хамида евреи Каракоза заботились о том, чтобы закрома крепости были полны проса и риса. Робу и трем его спутникам не довелось увидеть самого Хамида, но уезжали из Каракоза они с радостью, не желая оставаться там, где безопасность зависела от каприза одного сильного правителя.
Они теперь ехали по таким краям, где путь был труден и полон опасностей, но отлаженная еврейская система действовала отлично. Каждый вечер они пополняли запасы пресной воды, получали добрую еду и кров, а также советы относительно предстоящего отрезка пути. Лицо Лонцано заметно посветлело, морщины разгладились.
К вечеру пятницы они оказались в крошечной горной деревушке Игдир, где провели весь следующий день в маленьких каменных домиках местных евреев, дабы не совершать пути в субботу. В Игдире выращивали фрукты, и путники с благодарностью отведали черных вишен и сушеной айвы. Теперь даже Арье выглядел благодушным, а Лейб держал себя с Робом очень учтиво и научил его тайному языку знаков, на котором купцы-евреи на Востоке ведут переговоры между собой, не вступая в беседу.
– Всё говорят жесты, – объяснял Лейб. – Распрямленный палец значит «десять», согнутый – «пять». Если охватить палец так, чтобы виднелся лишь кончик – «один», раскрытая ладонь символизирует «сто», а кулак – «тысяча».
