Ночью, когда он то приходил в себя, то впадал в беспамятство, ему снились более страшные сны: он сражался с медведем, который становился все тоньше и выше ростом, пока не превратился в Черного Рыцаря, а рядом стояли все, кого скосила чума, они наблюдали за отчаянной схваткой, в которой ни один из противников не мог положить на лопатки другого.
Утром его разбудили стражники, которые выносили свой печальный груз, чтобы нагрузить похоронные телеги. Как лекарский помощник он давно привык к этому зрелищу, но с точки зрения больного оно теперь виделось ему по-другому. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял слабый звон. Руки и ноги стали еще тяжелее, чем прежде, когда он еще не слег, а внутри тела пылал настоящий огонь.
– Воды.
Мирдин поспешил принести ему воду, но Роб, поворачиваясь на бок, задохнулся от вспышки боли. Роб не сразу решился посмотреть туда, откуда исходила боль. Наконец отвернул одежду, и они с Мирдином обменялись испуганными взглядами: в левой подмышечной впадине вспух отвратительный бубон синевато-багрового цвета.
– Ты не станешь резать его! – Он схватил Мирдина за запястье. – И едкими веществами прижигать не нужно. Обещаешь?
Мирдин вырвал руку и толкнул Роба назад, на циновку.
– Обещаю, Иессей, – ласково сказал он и поспешил за Каримом.
Мирдин и Карим вдвоем завели Робу руку за голову и привязали к столбику, оставив бубон открытым. Подогрели розовую воду и смачивали в ней тряпицы, добросовестно меняя припарки, когда те остывали.
Роб испытывал такой жар, как никогда прежде, ни ребенком, ни взрослым, а боль во всем теле сосредоточилась теперь в бубоне, пока разум его не затуманился от мучений и не явились видения.
Он искал прохлады в тени пшеничного поля, целовал ее, прикасался к ее губам, покрывал поцелуями лицо, рыжие волосы, нависавшие над ним подобно густому туману…
Роб слышал, как Карим читает молитвы на фарси, а Мирдин на древнееврейском. Когда Мирдин дошел до молитвы Шма, Роб стал повторять за ним: «Услышь, о Израиль, что Господь есть наш Бог, и Господь Один. И возлюби Господа Бога всем сердцем своим…»
Ему стало страшно, что он умрет с еврейской молитвой на устах, и Роб отчаянно пытался вспомнить какую-нибудь христианскую. На ум ему пришел только псалом, который в детстве, когда он учился, пели священники:
На полу возле его циновки сидел Сэмюэл, брат – без сомнения, явился, чтобы указать душе Роба дорогу на тот свет. Выглядел Сэмюэл по-прежнему, даже на лице было все то же насмешливое выражение, словно он собирался дразниться. Что же ему сказать-то? Роб ведь вырос, стал взрослым, а Сэмюэл так и остался мальчишкой, каким был при жизни.
А боль все росла и росла. Она становилась невыносимой.
– Ну, пошли, Сэмюэл! – воскликнул он. – Идем отсюда, давай!
Но Сэмюэл молча сидел и смотрел на него.
И вдруг под мышкой сладко заныло, боль уменьшилась, облегчение наступило так резко, что показалось новой мукой. Роб не мог позволить себе пустой надежды и усилием воли заставил себя ждать, пока кто-нибудь не подойдет.
После ожидания, показавшегося бесконечным, Роб почувствовал, что над ним склоняется Карим:
– Мирдин! Мирдин! Возблагодарим Аллаха – бубон вскрылся!
Над ним склонились уже два улыбающихся лица – одно смуглое, красивое, другое такое доброе, какое бывает только у святых.
– Я вставлю туда тампон, пусть все вытянет, – сказал Мирдин, и оба врача некоторое время были слишком заняты, чтобы возносить благодарственные молитвы.
У Роба было такое чувство, будто он проплыл по бушующему жестокими штормами морю, а теперь мирно покачивается на ласковых волнах тихой заводи.
Процесс выздоровления протекал быстро и гладко, как он сам наблюдал у выживших пациентов. Была, конечно, слабость, руки и ноги дрожали, что естественно после сильного жара. Но к нему вернулась ясность ума, прошлое и настоящее больше не перемешивались перед его внутренним взором.
Роб очень переживал, что не может хоть чем-то помочь товарищам, но они сами, заботясь о нем, и слышать ничего не желали, не позволяли ему подниматься с циновки.
– Для тебя смысл жизни в том, чтобы заниматься врачеванием, – заметил проницательный Карим. – Я и раньше это видел, потому и не возражал, когда ты захватил в свои руки начальствование нашим маленьким отрядом.
Роб хотел было возразить, но тут же закрыл рот – Карим говорил правду.
– Я очень рассердился, когда начальником назначили Фадиля ибн Парвиза, – продолжал Карим. – Он очень хорошо отвечает на испытаниях, и преподаватели о нем высокого мнения, но для настоящей работы с больными он – сущее бедствие. Кроме того, он начал учиться на два года позже меня, и вот – стал хакимом, а я все еще лекарский помощник.
– Но тогда как же ты можешь соглашаться с моим руководством, если я даже и полного года еще не проучился?
– Ты – другое дело. На тебя это не распространяется, потому что ты предан делу врачевания, как раб.
