— А вас? Разве вы не должны помнить о себе?
Филис отодвинула почти пустую тарелку и взглянула на свои руки.
— Кажется, в тот момент я забыла обо всем остальном. Точнее еще раньше, когда мы только попали к шиитранцам. Я боялась за девочек, за Сашу, а на страх за себя места не хватило. Да и потом… Они так переживали… Я опасалась только того, что кого-то из них запрут в карцере, и тогда любая надежда на спасение исчезнет.
— Они переживали за себя, а вы — за них, — почему-то жрицу стало жаль и захотелось хотя бы подбодрить. — Но действовали вы превосходно. Капитан Окинос искренне восхищен вашим самообладанием и смелостью на арене, когда вы сломали руку распорядителю и бросились бежать.
— Я увидела Сашу. Поняла, что она в порядке, а значит, нужно увести ее как можно дальше от этроссов. А потом просто бежала… Кажется, я никогда так быстро не бегала…
— Вы так заботитесь о девушке потому, что она… имеет политическую ценность?
Жрица одарила его выразительным взглядом, заставившим поднять руки в примирительном жесте и пояснить:
— Я не осуждаю. И не собираюсь судить. Всего лишь хочу вас понять. Почему вы столько для нее делаете?
Взгляд немного смягчился, а затем стал задумчивым.
— Вы задали правильный вопрос, капитан, но ответ мне еще только придется найти. Изоляция пойдет мне на пользу. Раз даже вы, не имея соответствующего опыта, заметили проблему, мне есть, о чем подумать, и что решить. Благодарю.
Стало тихо. И тишина показалась Байону слишком… интимной. Ему стало неуютно. И отнюдь не от того, что обстановка выглядела враждебной. Скорее уж наоборот. Диалог на равных неожиданно раскрыл Филис совершенно с другой стороны, показав, что жрица тоже живой человек. Со слабостями и надеждами. Вот только намного проще было воспринимать ее далекой и недосягаемой.
— Вам нужно отдохнуть, — он встал и задвинул стул. — Не буду вас утомлять. Доброй ночи, иерия.
Все в той же тишине капитан направился к двери, чувствуя, как все быстрее начинает колотиться сердце.
— Вы уверены, что хотите уйти? — хриплый голос догнал его у порога, до того, как распахнулась дверь. Заставил остановиться и сделать глубокий вдох.
— Если я останусь, иерия, то могу совершить еще одну ошибку. А мне кажется, что их уже достаточно.
— Вы уверены, что остаться будет ошибкой?
— Нет, поэтому хочу уйти.
Байон смотрел только на дверь перед собой, но не двигался с места.
— Хотите или считаете, что так будет правильно?
Он закрыл глаза, понимая, что его только что загнали в простейшую ловушку логики и эмоций. Мужчина не мог сказать, что хочет уйти, но и признаться в обратном тоже. Он перевел взгляд на сенсор и одним движением заблокировал дверь, а затем обернулся. Филис стояла, скрестив руки на груди и опираясь на стол, и смотрела на него. Она не улыбалась. И выглядела совсем иначе, чем в Храме.
— Ты понимаешь… — попытался заговорить Байон, но жрица перебила:
— Я устала. Опустошена. Я не способна сейчас дать ничего. Но мне нужно почувствовать, что я не одна. Что я все еще я. Даже если стала причиной гибели стольких людей. А что нужно тебе?
— То же самое.
Сложнее всего — сделать первый шаг. Потом ноги уже сами несут в нужную сторону. И вот руки обхватывают лицо с жесткими скулами, а в вишневых глазах мелькает согласие. И губы встречают губы.
У нее был вкус груш и творога. Влажные волосы, прилипшие к коже и проворные пальцы, расстегнувшие рубашку и рванувшие ее с плеч. Пояс халата развязался легко, а затем тяжелая ткань упала на пол, открывая доступ к телу. Сильному, стройному, гибкому. И губы скользят вниз. По шее. Он слышит биение ее пульса. И тихий мучительный стон. Чувствует пальцы в волосах. Сжимает талию и сажает на стол. Она не против. Бесшумно расходится магнитная застежка на брюках, и ткань скользит по ногам вниз. Кровь закипает, когда ее руки ложатся поверх белья. А губы уже добираются до груди. Небольшой, но упругой. С темными, острыми сосками.
Он стонет, когда ловкие руки спускают белье. Опускает ладонь вниз, сжимает бедро, которое призывно отодвигается в сторону, позволяя пальцам скользнуть по внутренней стороне, где кожа невероятно нежная. Первое же прикосновение заставляет ее застонать громче и сжать рукой то, что уже и так готово к действию. И она тоже готова. Жар и влага. Стук крови в висках. Испарина на лбу. Губы. Снова вкус груши. Пальцы в ее волосах, а потом толчок…
Стон. Обоюдный. Взгляд. Глаза в глаза. Согласие. Переплетенные пальцы рук, прижатые к столешнице. Толчок. Еще и еще. Снова. Глаза в глаза. Она не выдерживает первая. Прячется за сомкнутыми веками, цепляется свободной рукой за шею, собирает губами капли пота на шее. А он запрокидывает голову и отпускает контроль, позволяя телу брать то, что необходимо. Им обоим. Сейчас.
Женский стон переходит в тихий крик наслаждения. Еще несколько движений, и его накрывает разрядкой. Резкой, мощной. От которой колени подгибаются, и приходится опереться на стол, чтобы сохранить равновесие.
