Рассвет превращал простыни в расплавленное золото; взгляд Мэй стал неожиданно томным. Ник улыбнулся ей сверху вниз. Он держался на выпрямленных руках. Катер качнуло, и Мэй слегка подбросило вверх, так что ее бедра коснулись его.
Она прерывисто выдохнула, подняла ладони и провела по буграм его напряженных рук.
Зря он, наверное, это затеял. Мэй нравилась Алану. Может, сейчас он на него зол, но когда-нибудь это пройдет. Алан — его брат, а с братьями так не поступают. С другой стороны, Алан допустил, чтобы ему стало плохо. А Мэй его, Ника, выбрала.
Было тепло, вокруг все смешалось — белизна, золото, невозможный розовый цвет, складки-черточки простыней. Ник начал выпадать из происходящего, терять сознание. Мэй мягко отстранила его, и он свалился на подушки, закрыв глаза рукой.
— Только не подумай чего дурного, — пробормотал он. — В обычных условиях я бы своего не упустил, клянусь.
— Вообще-то я хотела предложить послушать музыку, — сказала Мэй, храбро притворяясь, что дышит ровно.
Ее голос до сих пор предательски дрожал. Она вставила один наушник ему в ухо, другой — как будто себе, и откинулась на подушки. Волны мягко покачивали их вперед-назад, и Ник мог бы успокоиться под их плеск, если бы не чувствовал себя так паршиво. Он лежал, стараясь не провалиться в обморок, а из наушников лилась музыка, вызывая в памяти барабанные ритмы Ярмарки.
— А что, вполне ничего.
— Может, сходим на них как-нибудь, — шепотом предложила Мэй.
— Может, — отозвался Ник.
Мэй лежала рядом, слегка продавливая матрац, и Ника качнуло в ее сторону — не столько из-за перевеса, сколько от стремления оказаться рядом. Солнце расцветило темноту его закрытых век пыльными золотыми штрихами, ритм музыки стучал в такт биению сердца. Мэй спрятала ступню ему под ноги, и, теряя сознание, Ник почувствовал, как она поправляет прядь волос у него на лбу. Бессмысленный, но милый жест, как ее музыка.
Последнее, о чем он подумал, — можно ли это считать предложением встречаться?
Даремская улочка, на которой жила сестра Мари, показалась Нику смутно знакомой. Он знал, что никогда не бывал здесь раньше. Город выглядел совершенно чужим, но стоило припарковать свою развалину в ряд с чистенькими местными авто, как стало ясно, что улицу эту он уже видел.
При взгляде на нее вспоминался дом Мэй и Джеми, дома старых школьных приятелей и подружек, чьи имена потерялись в прошлом. Здесь во всем чувствовался достаток: в ухоженных садиках, свежей краске дверей, цветущих клумбах. В таких местах, думал Ник, глядя по сторонам, люди миролюбивы, семьи крепкие, а детей, что важнее всего, не оставляют без присмотра.
Он, однако, не обманывался этой видимостью. Разумеется, в здешних семьях точно так же ссорились, как и во всех других, и если бы магия проникла в их жизнь, они были бы беззащитны.
Впрочем, может, Алану как раз нужна была видимость покоя. Эти дома определенно отличались от той хибарки, которую накануне подобрала им Меррис — неподалеку от предыдущего укрытия, чтобы можно было наблюдать за колдунами, прибывающими по наводке Джеральда. Она была втиснута между китайской закусочной с разбитой вывеской, которая, шипя, моргала всеми буквами, и развалюхой с заколоченными окнами, пустыми, как глаза мертвеца.
Должно быть, Алану была не столько нужна девчонка, сколько приличный дом. Ник смерил здание взглядом, как врага, а через миг, вместо того чтобы напасть, подошел к ярко окрашенной двери и навалился на кнопку звонка.
В первый миг он решил было, что не туда попал. Наташа Уолш оказалась белокурой, болезненно худощавой женщиной средних лет — куда старше, чем Ник представлял. Она смотрела с тревогой, и только этот взгляд его удержал.
— Ты не… кто ты такой? — спросила она.
— Николас Райвз, — кратко представился Ник и был удивлен, когда эта состоятельная домохозяйка просияла и замахала ему, приглашая войти.
— О, так ты родственник Дэниела! Входи же, входи. Не стесняйся.
Ник переступил порог прихожей, застеленной коричневым с розовыми цветами ковром, гадая, что такого брат наплел об отце.
— Так ты говорил, что знаешь о том, где сейчас Алан, — сказала та, кого он впервые видел, стискивая худые руки.
— Вы же говорили, что виделись на прошлое Рождество.
Она толкнула дверь и провела его в маленькую гостиную с кремовыми шелковыми занавесями-оборками, где со всех столов и полок сверкали рамками фотографии. Ник замялся посреди комнаты, чувствуя себя слоном в посудной лавке.
— Да, — ответила женщина. — Он провел его с нами. Было так замечательно! Мы очень обрадовались его приезду. Алан играл с детьми — они его обожают. — Она вздернула подбородок, словно крепясь перед болью. — Мы все его обожаем, а он перестал нам писать.
«Это не он перестал писать, — подумал Ник, — это я начал выбрасывать ваши письма. А он решил, что о нем все забыли».
