Лекции об искусстве полностью

Если какую-нибудь характерную черту неба следует ценить и изображать скорее, чем всякую другую, то это именно ту, о которой говорит Вордсворт во второй книге «Excursion»: «Небо, расстилающееся над моей головой, лазурная пропасть неизмеримой глубины. Это — не область, предназначенная для того, чтобы ее занимали или через нее пробегали изменчивые мимолетные облака; нет, это бездна, где обитают бессмертные звезды, где мягкий сумрак и беспредельная глубина искушают пытливый взор искать эти звезды и днем». В своих американских заметках, я помню, и Диккенс отмечает эту же истину, описывая, как он лениво расположился на палубе судна и глядел не на небо, а сквозь него. И если вы смотрите внимательно на чистую синеву ясного неба, вы увидите, что в самом его покое есть разнообразие и полнота. Это не плоский мертвый цвет, но глубокое, трепещущее, прозрачное тело, состоящее из проницаемого воздуха, в котором вы следите или воображаете небольшие крапинки обманчивого света и тусклые тени, следы темного пара, наброшенные, словно легкое покрывало, и к этой именно дрожащей прозрачности особенно стремился наш великий современный художник, ее-то он и передал нам; он накладывает свою голубую краску не ровными слоями, но прерывистыми, перемешанными, тающими оттенками; возьмите кусочек его картины в четверть дюйма, отделите его от всей остальной, и даже в этом кусочке вы почувствуете пространство, бесконечную,

неизмеримую глубину. Это замечательное изображение воздуха — нечто такое, во что вы можете смотреть, проникая взором сквозь ближайшие к вам части в отдаленные, нечто такое, что не имеет поверхности; сквозь него можно погружаться все дальше и дальше, без остановки и конца в глубь пространства. Между тем у старых пейзажистов, за исключением Клода, вы можете совершить длинный путь, прежде чем дойдете до неба, но вы в конце концов наткнетесь на нечто твердое. Настоящие нетронутые клодовы изображения неба совершенны и выше всякой похвалы в отношении всех свойств воздуха,

но даже у него я часто скорее чувствую тот факт, что между мной и твердью масса приятного воздуха, чем тот, что сама эта твердь есть не что иное, как воздух. Впрочем, я не хочу сказать ни одного слова против такого неба, какое представлено в картине Очарованный замок или в картине, помеченной 30 номером в Национальной галерее, а также в двух-трех, помнится мне, изображениях Рима. Но как плохо ценят эти прекрасные места у Клода, видно из того, что мы позволяем соединять с его именем грубые и непростительный копии, которые можно найти по всей Европе, вроде Брака Исаака, украшающего нашу собственную галерею. Я не припомню более десятка настоящих картин Клода; остальные или перекрашены, или просто копии, или сделаны рукой Клода, но небрежно; все они, как например картина под № 241 в Дёльвичской галерее, лишены всякого чувства и ложны, подобно картинам других мастеров. Но у Пуссенов мы совсем не найдем исключений. У них изображения неба систематически ложны. Возьмите, например, небо в картине Жертвоприношение Исаака.